Целую ночь стреляли, вспомнить страшно… А ты сам-то откуда будешь?
– Твои где? В эвакуации?
– Нет у меня никого, отец только был, он погиб в сорок втором.
– Я три похоронки получила, на мужа и на обоих сыновей. Вот с дочкой вдвоем остались. Так ты, может, зайдешь, покушаешь, чем бог послал? Голодный ведь небось.
– Спасибо. Пойду я. Не помните, какого числа это было? Когда их расстреляли?
– Двадцать третьего ноября. Такое разве забудешь…
23 ноября 1941 года Михаил Штейнберг уже числился Александром Орловым. А его семья еще была жива. Может быть, он их предал, когда присвоил себе чужое имя?
Он долго бродил по полностью разрушенному центру города, пытаясь вспомнить, где какой дом стоял. Но ничего не вспоминалось. Словно и не было той жизни, довоенной, мирной, спокойной, наполненной радостями и надеждами. Словно всегда, с самого его рождения, была только одна война. И больше ничего.
До мая 1945 года боец Орлов не получил больше ни единой царапины. Лицо, правда, осталось обезображенным двумя грубыми рубцами, остальные порезы зажили. Он отпустил бороду, и хотя на местах рубцов растительности не было, сама борода оказалась настолько густой, что вполне скрывала шрамы.
После демобилизации в Москву ехать он побоялся, осел в Курске и два года проработал на стройке: город нужно было восстанавливать. В течение нескольких месяцев после окончания войны он мучительно пытался принять решение: признаваться в изменении имени или нет? Никого из близких не осталось ни у Сани Орлова, ни у Миши Штейнберга, разыскивать ни того, ни другого никто не станет. Но если пойти и заявить, что прошел всю войну по чужим документам, начнутся проверки, его будут подозревать бог знает в чем вплоть до шпионажа. Перед глазами были яркие примеры страшных судеб тех, кто возвращался из плена или заявлял, что был на оккупированной территории. Вырвавшимся из окружения во время войны тоже доверия не было. Как отнесутся «органы» к сообщению о том, что он совершил подлог? Не проще ли оставить все как есть?
Во время отпуска Штейнберг-Орлов поехал в Москву, адрес помнил со слов Сани. Ключей от квартиры у него не было, но он на всякий случай позвонил в дверь, и ему открыли. На пороге стояла очень пожилая женщина в очках с толстыми стеклами.
– Я… – он растерялся. – Здесь до войны жили Орловы…
– Да-да, – чинно кивнула старушка, – жили такие, вся квартира им принадлежала, но теперь уплотнение, им одну комнату оставили, а в остальные других жильцов поселили.
