В непроглядном тумане глухой зимней ночи Вера искала выход из ледяного леса. Ночь была чернее кромсной, и лишь редкие блестки снега давали ощущение мира. Она шагала мимо обрывов в бездонные ямы вечности, где дыхание застывало на губах. Это был не крайний север, но начало еще большей тьмы......
Голос хриплый, безумно хочется пить. Ладони липкие, трогаю за руку, разворачиваюсь, пытаюсь разглядеть сквозь темноту его лицо. Провожу пальцами по губам, не вижу, только чувствую их, мягкие. Невесомо касаюсь всего лица, ресницы подрагивают.
– Егор, проснись, – шепчу, точнее, хриплю.
– Что такое, Вер? Что? Больно? Пить? Что ты хочешь?
Вскидывает голову, задает кучу вопросов, притягивает к себе, гладит по плечам.
– Мне надо выйти, ты придавил меня, тяжелый очень.
– Куда выйти? Ты болеешь, всю ночь бредила.
Включается торшер, свет слепит глаза, прикрываю ладонью.
– В туалет надо.
– Да, конечно, пойдем, я тебя отведу.
– Не надо, я сама.
– Конечно, я знаю твое «я сама», пошли уже, самостоятельная моя.
Опускаю ноги на пол, встаю, но меня качает, держусь за голову, пытаясь найти опору, но меня подхватывают и несут. Это уже, как в сопливых романах, не смешно, меня постоянно носят на руках. Футболка противно липнет к телу. Яркий свет уборной, Егор закрывает дверь, но я чувствую, что стоит за ней, ждет.
– Ты можешь дать мне другую футболку? Егор?
– Да, конечно, выходи.
Меня умывают в ванной, словно маленького ребенка, заправляют волосы, снимают промокшую футболку. Голова кружится, подташнивает, Егор быстро обтирает тело влажным полотенцем, такая забота трогает, но и напрягает. Не хочу к этому привыкать, оставаться в его жизни, зная, что придется уйти. Не хочу настолько, что наворачиваются слезы.
– Ну, все, перестань, будешь реветь – вызову скорую, увезут в больницу.
– Я нормально.
Надевает сухую футболку, ведет за руку в кровать, когда-то уже успел застелить свежие простыни.
– Ложись, сейчас будем лечиться.
– Который час?
– Около трех ночи. Ты куда-то собралась?"
"Говорит так, будто и не было его вопросов с пристрастием, кто я и откуда, будто и не просил меня уйти. И я ведь ушла, но не далеко. В его голосе тревога и забота, я чувствую, но это все под слоем легкого сарказма.
Меня поят сиропами, морсом, пытаются накормить бульоном. Потом таблетки, спреи в горло. За мной мать родная так не ухаживала.
– Егор, я хочу все объяснить.
– Объяснишь потом. Хотя, по сути, мне не важно. Мне не важно твое прошлое, и что ты делала в моем доме. Если за этим последуют проблемы, я с ними разберусь.
