В непроглядном тумане глухой зимней ночи Вера искала выход из ледяного леса. Ночь была чернее кромсной, и лишь редкие блестки снега давали ощущение мира. Она шагала мимо обрывов в бездонные ямы вечности, где дыхание застывало на губах. Это был не крайний север, но начало еще большей тьмы......
Ты стала моей самой красивой и желанной девочкой. Тронутый, помешанный, одержимый одной женщиной, одной тобой.
Он надвигался мощной фигурой на меня, ноги сами отступали назад к большому панорамному окну. Спину обдает холодом стекла, затылок вжался, я неотрывно смотрела в глаза человеку, которого не видела почти два года. В них тот же ледяной огонь одержимости.
– Толя, не надо, – что не надо, так и сама не понимала. Не надо продолжать этот разговор, не надо меня преследовать, не надо меня трогать.
– Я не сделаю тебе больно, моя Птичка.
– То был не дом, а клетка.
– Золотая клетка, самая лучшая. Все самое лучшее для моей Птички-Веронички. Я делал все для тебя, а ты кукла, красивая, фарфоровая кукла. Ни одной эмоции, ни одного взгляда в мою сторону. Срывался, уходил на
недели, чтобы не навредить тебе за твое равнодушие. Лишь иногда, на мгновенье, тебе было хорошо в моих руках, когда ты кончала, билась в экстазе, закатывая глаза, приоткрыв эти сладкие, чертовски порочные губы.
Нажим пальца становится сильнее, он проникает в рот, сминая губы. Рука спускается ниже, поглаживая тонкую шею.
– А ты от меня сбежала, обвела безмозглую охрану вокруг пальца и просто ушла. Сначала я не поверил, они двое суток искали, ничего мне не говоря. Потом искал я и был зол, очень зол, что не могу найти. Потом я начал волновался, ты такая маленькая, хрупкая, тебя могут обидеть, а защитить некому. Но я смотрю, ты нашла себе защитника. Маленькая Птичка сменила перышки и захотела жить сама по себе.
Внезапно мои губы накрывают жадным поцелуем, Толя больше терзает, а не ласкает. Руки вдавливают в свое тело, я начинаю задыхаться, но отбиваюсь, пытаясь отодвинуть Толю от себя.
– Прекрати, Толя, не надо. Почему ты не понимаешь, что я не могу быть с тобой? Ты убийца, ты убил Штольца, убил своего ребенка. Как ты можешь говорить, что все делал для меня, ты все делал для себя, только для себя.
Он отпускает меня, отходит на шаг назад, внимательно рассматривая.
– Нет, я не убивал. Это и моя боль, моя рана, которая никогда не заживет.
– Какой пафос, Толя, – я срываюсь на крик. – Как ты смеешь так говорить? Ты, только ты заказал Штольца. Только тебе была выгодна смерть этого старика. Он имел связи, к нему прислушивалась, его слова имели вес и могли помешать твоим делам.
– Какие странные выводы, Птичка.
