В бескрайних просторах земного шара жили люди, но их мир был затянут невероятной тьмой. Оцепеневшие смотрели на свет из узких дырок, где оставались единицы сознания способные к ясновидению. Атмосфера была полна мрачными оттенками и глубиной тайн, скрывавшихся за кажущейся нормальностью повседневной жизни....
И прежде чем Саша успел что-то предпринять, она неожиданно вонзила скальпель в шею дочери, распоров ей горло от уха до уха. Кровь начала толчками выплескиваться из страшной раны. Ирма, хрипя, забилась в конвульсиях.
Саша замер с отвисшей челюстью, топор выпал из ослабевших рук.
Мама Ирмы захохотала.
– Сердце можно вырезать из свежего трупа, – сказала и брезгливо отшвырнула тело приемной дочери. Так ребенок бросает на пол надоевшую ему куклу.
– Нет, – помертвевшим голосом сказал Саша. Он упал на колени, с ужасом глядя в мутнеющие глаза любимой.
Но она умирала прямо у него на руках, взгляд ее тускнел, а безумная приемная мать продолжала заливаться безумным смехом, и он…
…открыл глаза, с животным ужасом глядя в темный потолок. Лоб парня был покрыт крупными горошинами пота, дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы.
– Это сон, – просипел Саша. Он закрыл глаза и тут же открыл их. Образ Ирмы с распоротым горлом и стекленеющими глазами медленно размывался, превращаясь в дымку.
Он поднес к лицу руку и, вцепившись зубами в мякоть у большого пальца, завыл. Глаза тут же наполнились слезами.
Ирма не должна умереть. Не должна.
Никогда. Он не позволит этому случиться.
– Сегодня мне нельзя далеко уходить, – сказала Ирма, когда они встретились рядом с детской площадкой. – К нам приедут гости. Давай просто посидим на лавочке?
Саша молча кивнул.
После ночного кошмара его не отпускало какое-то вязкое чувство глухой безнадеги. Будто он медленно, но неуклонно сползал в пропасть, откуда тянуло могильным холодом.
– Мы должны что-то сделать, – наконец подал он голос. – Почему ты должна умереть вместо того, кто должен? Ведь это неправильно! Это ваша родственница больная, а не ты! Почему вместо нее должна страдать ты?
Ирма развела руки в стороны, и на ее лице появилась жалкая улыбка:
– Я не знаю. Но, наверное, так хочет бог.
Ковалев сердито засопел:
– Пусть этот бог усыновляет себе дочку и забирает ее сердце.
– Не усыновляет, а удочеряет, – поправила его девочка.
– Фиг с ним.
Ирма посмотрела на свои аккуратно подстриженные ногти:
– Знаешь, у меня такое чувство, что меня специально удочерили. Для этой операции.
– А твои приемные родители не боятся? Ведь когда все узнают, их посадят в тюрьму!
– Не посадят."
"Саше сделалось жарко, в висках снова начало покалывать.
