– А чего стреляешь-то, паря?
На вид ему было лет под сорок, лицо красное, волосы до плеч – то ли белые, то ли седые, прихлопнуты суконной шапкой, рыжая борода спрятана под рубаху. А ростом метра полтора только! Если Рассохин в его землянке ходил сгорбившись, то этот головой и до потолка бы не доставал.
За спиной оказалось не ружье – медвежья рогатина, пика с кованым широким навершием.
– Корову мою напужал, варнак, – продолжал балагурить на ходу незнакомец. – Два дня искал, доить вел, а ты турнул… И где теперь искать?
Возле тылового шва погорелец склонился, распустил длинные голенища бродней, перебрел воду и сел на толстый сук кроны.
– Фу, притомился… А ты почто мою винтовку взял, паря?
– А зачем ты мне мотор испортил?
– Вон что… – протянул кержак. – Значит, твоя лодка была?
– Женщину на стане геологов ты похитил? – спросил Рассохин и наставил на него штык.
– Женщину? – Взгляд у него был подвижный, скользкий, хитрый. – Не, паря, не я. Я только подсоблял.
– Кому подсоблял?
– Да ты штыком-то не тычь. – Погорелец отодвинулся. – И так скажу. Прокошке четвертый десяток пошел, дак жениться пора. Ему и взяли жену. А что? Добрая отроковица, племяннику моему по нраву пришлась.
– Это была моя отроковица! – почти выкрикнул Стас, чувствуя навязчивое бессилие.
– Да будя врать, паря! – обезоруживающе засмеялся он. – Была бы твоя – возле себя держал, на шаг бы не отпустил, долю бы свою с нею делил. Она чужая тебе, я же сам видел! И ты ей чужой… А Прокошке теперь родная, ибо добычей взял. Ты ешшо молодой совсем, рано тебе жену. Ты ешшо, поди, с Богом-то не ратился, отрок комолый. Дак погуляй пока…
– Она была моя, она обещала…
– Чего обещала?
– Мы взяли палатку и ушли в лес, – почему-то как уже о произошедшем сказал Рассохин. – Нашли там место, тайное… И наперекор судьбе!
– Она что же, паря, блудила с тобой? – вдруг сурово спросил погорелец. – Ежели так, прямо и сказывай!
Жидкая вершина валежника играла под ногами, и чтобы не свалиться, Рассохин уперся в нее штыком и навалился на приклад винтовки.
12
Всю ночь Рассохин просидел на кедре, нависающим над бурной водой прижима, перебирая в памяти чувства и дела давно минувших лет и с рассветом, когда с реки потянуло холодом, начал зябнуть. Он хотел уже пойти к стану, чтоб запалить костер и подремать возле него, однако услышал за спиной стук деревянных подошв и вспомнил: в Древнем Риме рабы носили деревянные сандалии, чтобы было слышно, чтобы не могли подойти бесшумно и зарезать спящего господина, а кожаные полагались только вольным гражданам.
Блаженная остановилась у него за спиной, после чего села и затаилась.
– Ну и что не спишь? – спросил он, не оборачиваясь.
– Днем выспалась, – отозвалась голосом отрешенным.