В темном зале судебной медицины, скучающие медики внимательно осматривают мертвое тело. Обнюхивая воздух, они заметили непростительную деталь - прижатый к серому платью белокурой руки, шевелящейся в смерти. Этот странный сюжет начинается один днем и одной ночью, оставляя за собой легкий холодок недоверия....
– У вас на щеках потеки, – мельком глянув на нее, сказала Марья Максимовна. – Хотите влажную салфетку? Утретесь.
Митрофанова стала вытирать лицо. От салфетки хорошо пахло.
– Спасибо вам.
– Не на чем.
– Как же? Собаку спасли, – негромко сказал Береговой совсем рядом, и они обе обернулись.
Он стоял очень близко и улыбался счастливой мальчишеской улыбкой.
– Подумаешь, уколоть да забинтовать, – пробормотала Марья Максимовна. – Разве ж это спасение? Ей дом нужен, хозяин. Уход. Вот это будет спасение. Пропустите, молодые люди.
И она пошла к крыльцу, к березкам, приготовленным к Троицыному дню, изящно держа в толстенной ручище с оттопыренным сарделечным мизинцем странный железный чемоданчик.
– А правду говорят, что она в Афганистане служила?
– Да ладно!
– Честно.
– Нужно в кадрах спросить.
– Да вот они, кадры! Павел Иванович, Павел Иванович, а правда...
Митрофанова сняла жакет, кинула на лавочку и повернула юбку так, чтоб дырка получилась хоть бы не на заду, а сбоку. В кабинете у нее есть другой костюм – на всякий случай.
Она всегда готова к любым неожиданностям, хотя даже кофе никогда не опрокидывала!
Она аккуратно вынула из прорезей на манжетах запонки и стала закатывать рукава.
Собака, которая во время спасения была как будто ее личной, митрофановской, и объединяла ее с Береговым, теперь принадлежала всем.
Настроение у Митрофановой неудержимо портилось.
Она подхватила жакет, повернулась, чтоб идти на рабочее место, и очутилась нос к носу с Береговым, который, оказывается, так и не отошел, топтался рядом.
Они посмотрели друг на друга и разом отвели глаза.
– Ты молодец, – сказал Береговой, глядя в сторону, хотя так не полагалось говорить начальству.
– Что теперь с ней делать-то? На самом деле в МЧС звонить?
Он пожал широченными плечами:
– Я ее, Кать, домой возьму.
Митрофанова, которая уже заранее мучилась, что собаку – ее собаку! – заберут в приют, запрут в клетку и по истечении известного срока задушат, или пристрелят, или как там еще избавляются от них, уронила дурацкий жакет.
Он нагнулся и поднял.
– Правда? – переспросила она дрогнувшим голосом.
