В темном зале судебной медицины, скучающие медики внимательно осматривают мертвое тело. Обнюхивая воздух, они заметили непростительную деталь - прижатый к серому платью белокурой руки, шевелящейся в смерти. Этот странный сюжет начинается один днем и одной ночью, оставляя за собой легкий холодок недоверия.
Ветер шевелил штору, открывая знойное небо, по крашеным кирпичам стены бродили голубые легкие тени. Владимир Береговой редко и длинно дышал рядом с ней, а за приоткрытой дверью кто-то ходил и довольно отчетливо топал.
Катерина вдруг перепугалась, подскочила и стала тянуть на себя простыню, на которой они лежали, чтоб прикрыться. Простыня никак не вытягивалась.
Береговой замычал.
– Володя, там кто-то ходит. Я слышу.
Он вскинул лохматую голову и посмотрел на нее.
– Это наша собака ходит, – сказал он. Глаза у него были черные, веселые, страшные. – Хочешь, я дверь закрою?
Он быстро поднялся, обнаружил на себе один носок, застеснялся и перепугался.
Она смотрела на него.
Он содрал носок, зашвырнул его, захлопнул дверь, прыгнул на матрас и повалил Катю. Она сделала попытку вырваться, но он держал ее за шею и вырваться не дал.
Они лежали на матрасе и смотрели друг на друга.
– Ты не уедешь?
Она коротко вздохнула.
– Это что означает? – спросил он.
– Я не уеду.
– Хорошо.
И они помолчали.
– А это что? – Она потрогала его подбородок, где был маленький белый шрам.
– А это я еще в интернате подрался.
– Почему в интернате?
– Я учился в физмат-интернате при МГУ. Я же... законченный ботаник. Отличник. Сливной бачок.
– Как?!
– Я все соревнования всегда проигрывал! Это называется – сливать. Береговой, ты опять все слил.
Катерина моргнула, как сова, и уточнила осторожно:
– Ты шутишь?
– Нет.
– Ты же... спортивный.
– Да ладно."
"Она чувствовала себя колодником, которого только что расковали, и он еще толком не понимает, что руки и ноги шевелятся и на самом деле принадлежат ему, что нигде не затекло и не больно, и хочется двигаться, пусть пока понемножку, осторожненько, как бы примеряя к себе собственное тело.
Обеими ладонями Катя провела по Володиным бокам – он слегка дернулся, будто от щекотки, – добралась до спины и по ней тоже провела, а потом спустилась ниже и потрогала плотные длинные ноги.
– Ты никакой не сливной бачок.
Он хмыкнул, пожалуй, растроганно, а ей хотелось проверить степень своей новой свободы, и, немного подвинувшись, она углубилась в изучение его тела и забрела в неизведанные – нет, изведанные, но еще не окончательно! – дебри, их тоже немного поизучала, чем моментально довела его до полного неистовства, и оказалось, что у нее полно этой самой свободы! Она, свобода, еще только начинается, еще только плещется у ног, а дальше простирается целый ее океан, и этот океан принадлежит ей, Екатерине Митрофановой.
