28 апреля 1943 года. Немцы готовились к новой контратаке. В дождливую погоду их бронированные танки и роты бросились вперед, прятавшись за лесами и полями. Кровь билась в жилах солдат, когда они взрывали глинобитные укрепления и поддавляли обледеневших советских пехотинцев из танковых бригад. Абверсские разведчики уже спрятались за деревьями, наблюдая за ходом сражения....
В проем, окутанный дымом, лезли солдаты, бросали противопехотные гранаты с длинными рукоятками — колотушки, как прозвали их в советских войсках. Они взрывались с недолетом и никому не вредили.
Солдаты вермахта, бледные как ожившие мертвецы, выныривали из дыма и тут же попадали под шквальный огонь из стрелкового оружия. В считаные мгновения весь проем в каменных стенах завалили тела в форме мышиного цвета. Стонали раненые, метались те, кому посчастливилось уйти от пули. Несколько пехотинцев залегли в районе горящего мотоцикла, но пока не представляли серьезной опасности.
Шестнадцать советских солдат и офицеров, засевших в садике, палили в упор из всего, что у них было, — словно крыс уничтожали! Второй мотоцикл подстерегала участь первого. Водитель пытался прорваться во двор, пулеметчик палил из МГ-42, но в таком ливне пуль им не на что было рассчитывать. Лопнуло переднее колесо, машина поднялась на дыбы, солдаты корчились, нашпигованные пулями.
Алексей тоже стрелял из автомата. Пот заливал его глаза, зрение подводило.
Немцы не кончались, лезли как тараканы. К концу войны у них появилась какая-то фанатичная обреченность. Они шли на смерть, не зная страха. Это не могло продолжаться вечно.
В завихрениях дыма Саблин видел, что «Пума» за воротами уже развернулась, готова была вторгнуться во двор, но пока не могла. Разве что по головам немецких солдат. Стрелять наводчик побаивался: мог своих перебить.
Пехота наседала. Одни сразу падали, другие откатывались, прятались за телами, стреляли наобум.
Офицер перебежал от «Пумы», встал за стеной с «Парабеллумом» в руке. Алексей вновь увидел его лицо и подумал, что в этой возбужденной роже явно чего-то не хватало.
Какой-то шум раздался за спиной капитана. Он вставил в автомат последний магазин, обернулся.
Старший лейтенант Хомчик пинками гнал барона из дома. Лицо фон Кляйста исказилось, сухие губы шептали что-то вроде молитвы.
Хомчик схватил барона за шиворот, пригнул, сам благоразумно прятался за ним. Они бежали к той самой лестнице, ведущей в подвал, миновали опасный участок."
"Немецкий офицер, похоже, заметил их, стал орать своим, чтобы не стреляли, но куда там, огонь продолжался. Этой паре просто повезло. Хомчик толкнул барона на лестницу, нырнул сам.
«А ведь этот гауптман прибыл сюда по душу барона! — просверлила мозг Алексея очевидная догадка.
