28 апреля 1943 года. Немцы готовились к новой контратаке. В дождливую погоду их бронированные танки и роты бросились вперед, прятавшись за лесами и полями. Кровь билась в жилах солдат, когда они взрывали глинобитные укрепления и поддавляли обледеневших советских пехотинцев из танковых бригад. Абверсские разведчики уже спрятались за деревьями, наблюдая за ходом сражения....
Они отступили фактически без боя, едва лишь охранение доложило о подходе русских. Три взвода штурмовой роты выдвинулись с разных направлений, оставили свободной лишь северную дорогу. По ней и покатили в направлении Берлина полтора десятка мотоциклов и два трехтонных «мерседеса».
Красноармейцы не стали преследовать их. Людей было мало, техника и вовсе отсутствовала.
В капкан попали полтора десятка немецких пехотинцев во главе с офицером. Они прикрывали отход основных сил и угодили в ловушку. Пулеметный расчет перерезал им дорогу.
Умирать в конце войны, пусть и проигранной, никто из них не хотел. Офицер замахал белым батистовым платком. Немцы вставали, поднимали руки, выбрасывали оружие, избавлялись от разгрузочных поясов и ремней, унизанных подсумками с боеприпасами. Они выходили к советским автоматчикам, опустив глаза, пристыженные, побитые. С героизмом и самопожертвованием у этих людей были явные проблемы.
Красноармейцы погнали пленных обратно в городок, к зданию бездействующего полицейского участка.
Чумазый как чушка «виллис» остановился на вершине холма. Старший лейтенант с угреватой несимметричной физиономией и крупными мозолистыми руками заглушил мотор, чтобы не транжирить горючее. Потом он вопросительно уставился на капитана, сидящего рядом.
— Перекур, — заявил тот. — Только по сторонам смотрите. Не к теще на блины приехали.
Заворошились двое парней на заднем сиденье.
Смуглый офицер закурил. Очкастый начал ругаться, махать рукой, прогонять напарника из машины. Этот странный субъект решительно не понимал, как можно поглощать этот зловонный дым, какое в этом удовольствие.
Алексей Саблин вылез из машины, подошел к краю холма. Он сильно изменился за два года, все еще прихрамывал, лицо отяжелело, под глазами залегли круги.
Он стал каким-то молчаливым, задумчивым. Периоды погружения в себя могли меняться нервными срывами, нелогичной активностью, злостью. Саблин не знал, что служило тому причиной."
"Он равнодушно обозревал населенный пункт, раскинувшийся в низине.
