В мирном городе Дронго, где время медленно течет как ручей по листу бумаги, телефонный звонок выдергивает из сладкого сна Дронго. Он просыпается к парадоксальным иллюзиям Борхеса в новом издании "Левтраков", и мир вокруг снова становится по-иному, каким он никогда не был....
Она полая внутри, — пояснил Дронго, — девочка насыпала в нее яд. Она и предположить не могла, что яд будет направлен против ее бабушки.
Все молчали, потрясенные услышанным.
— Ее мать подалась на заработки то ли в Югославию, то ли в Турцию, — продолжал Дронго, — и девочка об этом тоже знала. Она достаточно взрослая, чтобы понимать, куда и зачем уехала мать. И как эти деньги ей достаются. Уильям Сомерсет Моэм считал, что лишения и несчастья не делают человека лучше. Наоборот, они ломают его душу.
— Что она делает сейчас? — внезапно спросила чуть дрогнувшим голосом Линовицкая.
— Господи! — всплеснула руками Нина, — Она наверху. Сидит сейчас с этой игрушкой, — она выбежала из гостиной.
— Как страшно, — произнесла Элга, — такая маленькая девочка… Теперь ей грозит тюрьма.
— По российским законам уголовная ответственность наступает только с четырнадцати лет, если я не ошибаюсь, — сказал Дронго.
— Черт побери! — воскликнул Халупович. — Я даже не подозревал об этом.
Все по-прежнему подавленно молчали. Они слышали, как Нина успокаивает плачущую девочку. Очевидно, та поняла, что ее план снова не удался. Фариза покачала головой.
— Какое несчастье, — пробормотала она с чувством, — твое любвеобилие, Эдуард, приносит людям несчастье.
Халупович тяжело вздохнул.
Дронго понял, что закончил свою миссию. Он поднялся из-за стола.
— Один раз в миллениум, — вспомнил он слова Халуповича, — вот так и начался наш миллениум, — негромко добавил Дронго.
чем-то мрачно размышляла. Она оказалась в нелегком положении.
— Что можно было ожидать от такой девочки, — раздался высокий возмущенный голос Оксаны Григорьевны, — когда у нее такая мать… Такая наследственность…
— Не смейте! — внезапно вспыхнула Фариза. — Вы ничего не понимаете.
