В тихом уголке под старыми окнами, где даже ночью можно уловить легкий аромат свежевыжатого лимона, наш герой начинает очередной день вдвоем с неожиданным гостьем: мышью, притаившейся в холодильнике. Без единой мысли о том, что будет дальше, он натягивает на себя старую куртку и выходит на лестничный подъезд, чтобы нести коляску по узким ступеням. Внутри собственной квартиры он чувствует только одиночество — жена давно покинула его дом....
— Ты вот что, внучок, — помолчав, решительно заявила она. — Как на ноги встанешь, уходи отсюда.
— Как это уходи? — не понял Матвей. — А ты?
— А мне недолго уж осталось, — грустно улыбнулась женщина. — И то сказать, седьмой десяток лет небо копчу. Пора и честь знать. Ты главное, сам выживи. Род казачий сгинуть не должен. Помни это, Елисеюшка.
— Запомню, — коротко кивнул Матвей. — Но только не уйду я. Одну тебя не оставлю. И не спорь, — чуть надавив голосом, не дал он ей возразить. — Что я за казак буду, ежели родную кровь без пригляда брошу? Нет.
— Храни тебя Христос, внучок, — перекрестила его Степанида. — Вырос, казачок. Весь в батьку. Такой же упрямый.
Еле слышно всхлипнув, она вышла из дома, и вскоре Матвей услышал, как она принялась доить козу, что-то приговаривая. Хозяйство у бабки было скромное. Полтора десятка кур да коза. Даже собаки во дворе не было. Зато была старая трехцветная разноглазая кошка.
— Что, Мурка, и тебе тоскливо? — тихо спросил Матвей, почесывая ее за ухом.
Кошка аккуратно перебралась ему на колени и, свернувшись клубочком, заурчала неожиданно громко.
— Как моторчик тарахтит, — тихо вздохнул Матвей, откидываясь на стену дома и поглаживая животинку.
Ему и вправду было тоскливо. Хоть и шли дела на поправку, а выхода из создавшейся ситуации он так и не видел.
Вышедшая из сарая Степанида, увидев его, удивленно остановилась и, отставив в сторону подойник, спросила, упирая кулаки в бедра:
— Ты чего это удумал, старый? Чего сюда железо это приволок?
— Не шуми, Степанида.
— Да ты в своем ли уме, старый? — не осталась бабка в долгу. — Мальчонка еле ноги таскает. Еще от болячки не отошел, он к нему с делами.
— Сказал же, помолчи, — скривился Никандр. — Помолчи да послушай. Потом голосить станешь.
Развернувшись, он поковылял до скамейки и принялся осторожно снимать с себя все принесенное.
