– А разве ты не злишься, что я всю неделю играл в молчанку?
– Было дело. Если честно, я чуток обиделся. Но больше волновался. Пришлось подслушать разговор Сезара. Так я хоть узнал, что ты работал в офисе «Марш Фарма», а не напивался до беспамятства.
– Я выбросил из дома всю выпивку. И перестал принимать холодный душ.
– И какой в нем смысл?
– Просто… – я покачал головой. – Все это чертовски унизительно.
Макс прошел через гостиную и сел в кожаное кресло напротив меня.
– Все уже случилось, Сай.
Каким-то образом простота этих слов помогла ослабить сдерживающий меня стыд.
– Так что же мне делать? Просто начать говорить? Просто… выплеснуть всю эту гадость тебе на колени?
– Да, – проговорил он. – Если ты готов.
– А если нет?
Он пожал плечами.
– Тогда мы закажем еду навынос и будем смотреть, как «Маринерс» не выиграют чемпионат по бейсболу. В очередной раз.
– Вообще-то, меня это устроит.
Макс ждал.
Я вздохнул.
– Не знаю, с чего начать.
– Холодный душ? – мягко спросил он. – Он означает что-то не совсем обычное?
– Ты не так уж далек от истины. Вероятно, Эдди, говорил тебе, что мы жили в городе-призраке. Никакого водопровода, лишь озеро неподалеку. Нас частенько заставляли окунаться в него голышом. А ведь мы находились на Аляске, сперва поздней осенью, потом зимой. И температура воды была лишь на несколько градусов выше нуля.
Макс откинулся на спинку кресла.
– Какого черта вас заставляли это делать?
– Иногда в наказание. Порой – как способ обуздать наши «неестественные» желания. А за пределами Аляски тренер Браун, самый главный засранец-мудак, учил нас использовать для этих целей холодный душ.
Макс уставился на меня.
– Что?
– Хреново звучит, верно? – Я мрачно улыбнулся. – Уже испугался?
– Не дождешься. – Он не улыбался. – Я никуда не уйду, Сай.
Я на мгновение закрыл глаза. Переполнявшие чувства окатили согревающей волной, разлив в груди приятное тепло, и глаза зажгло от непролитых слез. Я глубоко вздохнул и начал с самого начала.
Я рассказал ему, как смерть мамы изменила отца, пробудив в нем самое худшее. Он всегда отличался какой-то нетерпимостью ко всем: к остальным женщинам, кроме мамы, к беднякам, к людям с другим цветом кожи. Он считал, что стать геем – осознанный выбор; пощечина самой природе и угроза наследию семьи. Еще до того, как я достиг половой зрелости, стало совершенно ясно, что выходящие за рамки дружбы отношения с мужским полом неприемлемы. И когда оказалось, что мне все же нравятся мальчики, подростковые годы наполнились смятением и страхом.
Я объяснил, что Эдди получил имя отца вместе с прилагавшимся к нему ореолом власти. Но поставленный диагноз сломил папу. И он переложил всю тяжесть семейного бизнеса и наследия на меня.