Автор
Внутренние страсти и роковые взгляды в этой ошеломляющей книге создают атмосферу жестокости и драматизма. Когда ты начинаешь превращаться, понимаешь, как сильно тебя испытывают отношения с родными. Твое отражение становится печальным, но не менее предательным инструментом для манипуляций....
Похоже, «Однажды ты пожалеешь» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Оля смеется.
— Мужчины… — кивает она. — Дима тоже врачей боится. А мальчику уже сорок три годика…
Отец встает со стула и поднимает бокал.
— Я не оратор… — заученно произносит он.
Лицо Димы становится серьезным. С моим отцом он всегда на небольшой дистанции, мой третий глаз и на это тоже смотрит по-новому.
Я беру бокал. Данияр вертит в ладони стакан сока. Моя мать тоже пьет сок. Она часто делает так перед гостями, зато потом…
— Ну что ж, — объявляет Владимир Леденев. — Большому кораблю, большое плавание…
Я делаю микроскопический глоток из бокала.
Он запивает все, что успел проглотить соком, встает, беря себе слово.
Я замираю внутри, подняв на него взгляд.
Дан смотрит только на меня, за столом становится тихо.
— За тебя, — говорит Осадчий. — Это твой день. Ты заслужила. Я тебе сделаю любой подарок, какой захочешь.
— Ого, — скалится Лёва. — Вот это заявка.
— Тс-с-с… — одергивает его Оля.
Глядя мне в глаза, Дан повторяет:
— Все, что захочешь.
Я сглатываю слюну. Чтоб он провалился! Меня обволакивает его словами. Я сиплым голосом говорю:
— Ты и так делаешь все, что я захочу…
Мои гости смеются.
Осадчий тоже улыбается, но твердо, словно с железобетонным спокойствием принимает озвученный мной факт. Без веселья, а с чертовой твердостью во взгляде.
— Влюбился, — произносит Данияр."
"Снова смех, Лёва делает аплодисменты, а я не могу вдохнуть.
Он никогда не произносил это слово.
Не говорил, даже когда был в стельку пьяный. Только касался щеки, волос и смотрел так, что мне хотелось вывести его из себя.
Всеобщее веселье снимает с меня необходимость что-то говорить в ответ. Я выдыхаю, глядя в свою тарелку, а за столом словно срывает чеку. Напряжение витало над ним тонким звоном, но Осадчий сорвал чеку, и теперь напряжение лопнуло.
Для всех, кроме меня. И для него…
Он опускается на стул и тоже смотрит в свою тарелку.
Я смотрю на часы — на черный квадрат с серебряными стрелками, которые ползут убийственно медленно.
Еще час. Час до того момента, как на столе появляется тот самый торт, а отец произносит:
— Диана, можно тебя на минутку.
Глава 22
Наверное, я послала ему слишком много мысленного дерьма, раз это случилось. Раз со мной считаются хоть раз в жизни. Раз меня заметили.
Отец идет в свой кабинет, я молча иду за ним. Закрываю за собой дверь.
