Автор
Подъехав к поместью Гроува на белом «форд-эскорте», Агнес Торрес выбралась из машины в прохладе утра. Заперев машину и проверив замок, она услышала шум океана и соленое дыхание волн за высокой живой изгородью. Выбрав нужный ключ из массивной связки, Агнес подошла к массивным воротам и пропустила их открывшись....
Что это, сердечный приступ? Говорят, он начинается именно так – с чувства, что происходит нечто ужасное. Однако ни в груди, ни в руке боли не было, только внутри все росло и росло давление, будто скручивая внутренности. Фоско яростно огляделся, но не увидел в комнате ничего, что ему помогло бы, – ни бутылка портвейна, ни скрипка, ни мебель, ни роскошные гобелены не дали ответа.
Граф судорожно заморгал, его губы кривились в гримасах, пальцы конвульсивно дергались. Жар обволок тело горящим одеялом. Кожу будто облепил сплошным покровом рой пчел, а внутри, как одно целое, нарастали ужас и жар – нестерпимый, всепоглощающий жар, которому не было ровней пламя в камине.
Внезапно граф понял. Все понял.
– Д'Агоста!.. – прохрипел Фоско.
Согнувшись пополам, граф направился к двери, с грохотом упал на инструментальный столик и встал на колени. Мышцы спазматически дергались, но неимоверным усилием воли Фоско заставил себя ползти дальше.
– Bastardo!.. – Издал он задушенный крик. – Ублюдок!..
До двери оставалось всего ничего, несколько футов, и Фоско – в нечеловеческом рывке – ухватился за раскаленную ручку.
"Пытаясь закричать, Фоско рухнул. Он извивался на полу, а жар внутри рос и рос, будто по венам текла раскаленная лава. В голове ужасно, пронзительно зазвенело, словно в череп забрался гигантский комар. Запахло горелым. Внезапно тело свело судорогой, и челюсти заскрежетали, сжались так сильно, что треснули и раскрошились зубы.
«...О, Иисус, Господь, что за тень встает там, в огне?..»
Осколки зубов вошли в десны, рот заполнила кровь. Язык разбух и не слушался. Но Фоско, собрав последние крохи воли, издал нечто среднее между стоном и бульканьем – он начал молиться.
«Отче наш...»
Кожа покрылась пузырями, смазанные маслом волосы задымились и начали скручиваться. А граф, ломая ногти, впиваясь пальцами в каменный пол, пытался выдавить из себя слова:
«...Иже еси на небесех...»
Сквозь оглушительное жужжание в ушах пробился могучий и ужасный, словно поднявшийся из глубочайшей бездны, смех. Но смеялся не сержант д'Агоста. Смеялся даже не человек...
«...Да святится...
