Моя мать смотрит на меня так, словно я сообщила ей, что побрею голову налысо, проживу остаток жизни в фургоне и начну курить кальян.
На самом деле звучит не так уж и плохо. За исключением, может быть, части про волосы.
Закусываю губу, чтобы сдержать смех, продолжая ухмыляться, и она расстраивается еще больше.
– Не понимаю, как ты можешь смеяться, связавшись с преступником, – бормочет она, отворачиваясь с обиженным видом.
– А если я сама преступница? – спрашиваю я.
Она вздыхает.
– Аделин, если он заставил тебя что-то сделать…
Я закатываю глаза.
– Он не заставлял меня ничего делать, мама, остынь. И я в порядке. Правда. Я пережила травматический опыт, так что очевидно, что сон не всегда дается мне легко.
Она ерзает на кожаном диване, собираясь что-то добавить, но я перебиваю ее.
– И мне хорошо здесь. В поместье Парсонс.
Она замолкает, а накрашенные розовым губы поджимаются. Я вздыхаю, меня пронзает чувство вины.
– Мама, я ценю твою заботу, правда. Но мне нужно время, чтобы прийти в себя и вернуться к нормальной жизни.
«К нормальной жизни». Произнести это – все равно что проглотить горсть ржавых гвоздей. Я никогда не вернусь к нормальной жизни. Не думаю, что я когда-либо вообще была нормальной.
И если кто и может подтвердить это, так это моя мать – женщина, которая называла меня ненормальной большую часть моей жизни.
Она на мгновение замолкает, глядя вниз, на клетчатую плитку, и теряясь в том урагане, который проносится в ее голове и уже готов вырваться из ее рта. Мне всегда казалось, что в ее голове бушуют ураганы, ведь ее слова всегда были такими чертовски разрушительными.
– Почему ты не рассказывала мне о нем? – тихо спрашивает она.
Она поднимает голову и смотрит на меня, в ее кристально-голубых глазах плещется обида. И я не могу понять: то ли от этого взгляда во мне закручивается еще более глубокое чувство вины, то ли я злюсь.
– Потому что ты никогда не позволяла мне почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы рассказывать тебе что-либо, – откровенно отвечаю я.
Ее горло сокращается, проглатывая эту горькую пилюлю.
– Почему… почему тебе нужно было чувствовать себя в безопасности, чтобы сказать мне о нем, Адди? – спрашивает она, сдвинув свои тонкие брови. – Если бы он был… нормальным, это не стало бы большой проблемой. Если бы он был кем-то, кого ты встретила в книжном, или на одном из твоих мероприятий, или даже в продуктовом магазине. – Она замолкает на мгновение. – Почему ты должна была чувствовать себя в безопасности?"
"Я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну.
– Адди, он что, делал тебе больно?
У меня чуть шея не сворачивается от того, как быстро я поворачиваюсь к ней.
– Нет, – сурово бросаю я, хотя это не совсем правда.
Делал ли он мне больно? Да, но не так, как она думает.