Утро тихоокеанского побережья кажется настолько спокойным и умиротворенным, что хочется лишь провести день дома. Прохладный бриз вот уже второй день несет за собой мелкие испорченные вчерашней ночью росы, растворяясь над землей. В таком дожде ни о чём не спрашивают, и каждый может чувствовать себя здесь как дома. Вот именно в этом месте и начинается история, где всё словно тянется, чтобы приоткрыть завесу на тайны прошлого......
В старые доски уходящего в море пирса въелась засохшая рыбья чешуя, отчего на утреннем солнце они казались усыпанными праздничными блестками. Кое-где доски потрескались, и в трещинах под ногами проглядывала морская вода, лениво шлепающая о сваи и с недовольным шипением откатывающаяся обратно. В тени под настилом вода казалась зеленовато-черной. Крепко пахло креозотом и солью – выдержанный, первозданный аромат одиночества и времени, впустую уходящего в никуда.
Бильярдная, в которой я частенько пропадал, прогуливая школу, была давно закрыта.
Карусель размещалась в увенчанном шатром павильоне такого вида, будто его смоет первым же высоким приливом. Служителем оказался крошечный человечек с торчащим, как дыня, брюшком и шелушащейся кожей вокруг ушей. Он сидел на табурете, изучая программу скачек, и старательно делал вид, что нас тут нет.
– Мы хотим покататься на карусели.
Служитель поднял взгляд, оценивающе оглядывая нас. Мелоди зачарованно рассматривала древние плакаты на стене. «Буффало Билл». «Викторианская любовь».
– Четвертак за раз.
Я сунул ему пару купюр.
– Пускай чуть подольше покрутится.
– Нет проблем.
Я усадил ее на большую бело-золотую лошадку с розовыми перьями вместо хвоста, подвешенную на витой медный прут, – наверняка еще и вверх-вниз ходит.
Коротышка опять с головой ушел в чтение. Вытянул руку, нажал кнопку на ржавом пульте, потянул рычаг, и слезливые звуки вальса «Голубой Дунай» с хрипом вырвались из полудюжины упрятанных под потолком динамиков. Карусель плавно тронулась с места, начала раскручиваться – лошадки, обезьянки, колесницы возродились к жизни, плавно поднимаясь и опускаясь при вращении машины.
Ручонки Мелоди крепко сомкнулись вокруг шеи ее скакуна; она неотрывно смотрела прямо перед собой.
Когда музыка наконец смолкла, я помог ей слезть, и Мелоди, пошатнувшись от головокружения, ступила на грязный бетонный пол. Она хихикала и крутила сумочку в веселом ритме, в такт уже умолкнувшему вальсу.
Мы вышли из павильона и рискнули дойти до конца пирса.
