Он хотел увидеть то знакомое выражение у нее на лице, выражение панического страха и стыда. «Да, ты прав, я получаю по заслугам, — прочел бы он на ее лице. — Ты здесь полноправный хозяин. И я признаю твое главенство и умолкаю». И тогда бы он вновь почувствовал любовь к ней, ведь он и в самом деле любил ее. Они могли бы даже немного поговорить, обсудить возникшую ситуацию, если бы Бев того захотела, то есть она рассказала бы, кто звонил и что собственно произошло. Но это потом, сейчас не время. Сейчас у него урок в школе, и он его преподаст как надо. Старый урок из двух частей: сначала порка, затем траханье.
— Прости, малышка…
— Том, не делай этого…
Он снова замахнулся ремнем и ударил ее по бедру. Послышался приятный шлепок: ремень угодил по ягодицам. И тут…
Что такое? Она попыталась выхватить у него ремень! Она хватает ремень руками!
На мгновение Том Роуган был так поражен этим неожиданным актом неповиновения, что чуть не лишился своего орудия устрашения и наказания. Бев выхватила бы ремень, если бы не петля, которую он цепко сжимал в кулаке. Он рванул ремень на себя.
— Попробуй только выхватить у меня что бы то ни было, — прохрипел он. — Ты слышишь? Если ты только еще раз попробуешь, целый месяц будешь мочиться кровью!
— Перестань, Том, — сказала она. И уже один ее тон привел его в бешенство.
Она говорила, как дежурный на игровой площадке, который ставит на место зарвавшегося шестилетка."
"— Мне придется поехать. Дело не шуточное. Погибли люди. Я дала слово еще давно.
Том не слушал ее. Он заревел и, нагнув голову, бросился на жену, хлеща ремнем направо и налево. Он снова не промахнулся — погнал Бев от двери вдоль стены спальни. Широкий замах — удар, замах — удар. Потом под утро он обнаружит, что не может поднять руку до уровня глаз — придется принять три таблетки кодеина, но пока он сознавал только одно: Бев открыто не повиновалась ему, мужу. Мало того, что она курила, она еще попыталась выхватить у него ремень. Смотрите, люди, Бог свидетель, она сама напросилась на порку. И он готов свидетельствовать перед престолом Всевышнего, что она должна была получить по заслугам.
Он погнал Беверли вдоль стены, нанося беспорядочные удары. Она подняла руки, чтобы загородить лицо, но остальные части ее тела были открыты для ударов. Ремень щелкал, как пастуший кнут, гулко отдаваясь в тишине комнат.
Но Бев не завизжала, как иногда с нею случалось раньше, не принялась умолять его, как обычно, чтобы он перестал. Что хуже всего — она не заплакала, как всегда в таких случаях. Слышались только удары ремня и дыхание: его — тяжелое, хриплое, и ее учащенное, легкое.
Она устремилась к кровати, где сбоку стоял туалетный столик. Ее плечи были красны от следов ремня. Волосы, рассыпанные по плечам, казались темно-рыжими.