Ступая практически обнаженной по капелле, я вдруг обратила внимание на взгляды нравственников. В прошлый раз я была слишком испугана, дрожала, как осиновый лист, а поэтому приняла их за злобные и презрительные. Но сейчас я ясно видела, с какой жадностью некоторые из них, и особенно каноник Паган, пялятся на мою грудь.
Лицемерие и притворство — вот, что такое этот ритуал и вся их религия! Они наказывали за то, чего не могли иметь сами.
Но они могли смотреть сколько угодно, потому что только Коул мог касаться меня. Еще медленнее и внятнее, чем в первый раз, он читал латинский текст, даже не глядя в псалтырь.
Он смотрел на меня, но смотрел спокойно и абсолютно отрешенно. Он трогал меня, но так, словно на моем месте могла быть та же самая офицер Гурович, или любая другая женщина — толстая, худая, молодая или пожилая… Кардинал проводил обряд и ему действительно было все равно, над кем его проводить.
В какой-то момент подумалось, что все, что было между нами — та ночь, когда он привез меня к себе, танец на хрупком льду и то, как он прикрыл меня в Поселении перед всей братией, мне почудилось…
Это был безупречный Его Высокопреосвященство Коул Тернер — непробиваемый и фанатичный поборник веры в Каина и Лилит, бездушный робот без единой эмоции на красивом отрешенном лице. Он был таким чужим, а я сходила с ума, охваченная отвратительным чувством бессилия и полной безнадежности.
Не потому что Кастор Трой сотрет меня в порошок — ведь я не сделала то, что он велел. Теперь у меня точно не получится — кардинал ясно дал понять мне и всем окружающим, что глупо даже думать о том, что между нами что-то может быть.
Но мое сердце разрывалось от тоски по этому мужчине, который сейчас, прикасаясь к моему телу окровавленными пальцами, был таким далеким, как если бы находился на другом конце вселенной.
Выплеснув на меня три золотые чаши с кровью, он не ушел — каноник Паган что-то спросил, потом заговорили остальные, и только Анежка Гурович молчала, глядя на Коула с несвойственным ей выражением мечтательной мягкости."
"Обряд был проведен, братия в очередной раз убедилась в кристальной чистоте своего духовного лидера, и сестре Гурович оставалось всего лишь по-тихому сплавить меня, чтобы не мозолила глаза, и снова беззаветно и преданно любить своего кардинала, зная, что ревновать его теперь не к кому.
Так как Коул был занят беседой с братией — среди этого разговора я несколько раз уловила слово “Иуда”, на меня больше внимания никто не обращал.