В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
— Так оно легче будет. Чистосердечно.
— Чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок. — Силин усмехнулся.
— Ты не глупи, Петя, не твои это слова. Ты же не урка ушлая. Ты человек оступившийся.
— Я сам хотел прийти, да загулял. — В голосе Силина послышалась тоска. — Получу-то сколько?
— Мы ж с тобой мужики. Врать я тебе не буду. Вот, — Фомин хлопнул по лежащему на столе УК РСФСР, — здесь все написано.
Фомин взял кодекс, полистал.
— Читай вот, статья 89. Лишение свободы на срок до трех лет или исправительные работы до года.
— Я что, — Силин привстал, — я разве чего… Начальник… Со всей душой я. Попутало меня.
— Силин, — твердо сказал Вадим, — вы сами понимаете, что для вас лучше. Так вот, рассказывайте все по порядку.
— Как рассказывать? — Силин заерзал.
— А как было, Петя, все, как в тот вечер произошло. Откуда вы с Киреевым, покойным.
— Это как?! — Силин вскочил. — Как это?! А?..
Силин вскочил, что-то бормоча невнятное, выкрикивая какие-то слова, но Вадим видел, как постепенно, буквально на глазах он начал трезветь.
Страх, поселившийся в нем после слов Фомина о смерти Киреева, выгнал из него алкогольный туман. Стал своеобразным допингом, заставившим работать мозг. Силин менялся на глазах.
— Хватит, Силин! — Вадим стукнул ладонью по столу. — Хватит. Здесь дело не о пьянке и воровстве, мы говорим сейчас о мертвом Кирееве.
Силин с ужасом смотрел на высокого человека, так несовместимого с его представлениями о милиционерах. Он разглядывал Вадима, и эта несовместимость пугала его еще больше. Силин знал, как разговаривать с участковыми, с дежурными отделений милиции и вытрезвителей, но не мог найти нужных слов для этого холодно-вежливого человека. И страх, заполнивший его всего, страх перед чем-то страшным, неведомым ему, становился материальным, обретал облик.
— Нет, — сказал он, — нет. Не брал я грех на душу. Жив был Витька, жив.
— Все по порядку, — сказал Вадим, садясь.
— Я утром ручки искать пошел…
— Какие ручки?
— Дом, значит, у нас ломали. Дом, значит, три. Старинный дом. Там добра всякого много было. Ручки со звериными мордами.
