В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
А сколько таких офицеров в милиции, во всей стране? Обидно тратить себя на всякую сволочь, когда можно было бы так много сделать прекрасного.
Вошел Фомин, неся нечто прикрытое газетой.
— Что это? — спросил Вадим.
— Лекарство.
Фомин подошел к Силину, подтянул стул и сел рядом.
— Ну, Петя, давай. Прими. А то совсем богу душу отдашь.
Фомин снял газету, и Вадим увидел у него в руке тонкий стакан, наполненный до половины.
Силин дернулся и даже трястись перестал.
— На, Петя, пей.
Силин трясущимися руками взял стакан.
Вадим впервые так близко видел настоящего алкоголика. Силин был даже не алкоголик, он уже переступил эту грань.
На стуле сидел человек, больной какой-то страшной болезнью. Она разрушала не только здоровье, но и уничтожала его как личность. Человека не было. Было нечто имеющее привычный человеческий облик. И вот это нечто откашлялось и посмотрело на Вадима вполне осмысленными глазами.
— Гражданин Силин, вы понимаете, где находитесь?
— Нет, — выдавил, выдохнул Силин хрипло и придушенно.
— Вы находитесь в Управлении Московского уголовного розыска.
— На Петровке, что ль?
— Именно, гражданин Силин, именно на Петровке.
— Значит, не за драку? — Голос Силина позвучнел, обрел некоторую твердость.
— Позвольте, Вадим Николаевич? — Фомин подвинул стул, сел рядом с Силиным. — Не за драку, Петя. Здесь МУР, мы хулиганами не занимаемся. Усек?
Силин молчал."
"— Я тебе, Петя Силин, вот что скажу. — Фомин достал сигарету, переломил, вставил в мундштук.
Силин молчал, медленно перебирая пальцами петли на пиджаке.
— Мы, — Фомин погасил сигарету, — по закону тебя в таком состоянии допрашивать не можем. Но ты же видишь, что мы к тебе по-людски относимся. Так что и ты, Петя Силин, так же к нам отнесись.
Силин молчал, кадык на горле его дернулся, пальцы перестали перебирать петли пиджака. Он весь напрягся, а глаза смотрели уже осмысленно и затравленно.
— Так что, Силин, — Вадим встал из-за стола, — мы можем предъявить вам доказательства…
— Не надо, — прохрипел Силин, — не надо, товарищ начальник. Сам все скажу.
— Вот и хорошо, Петя. — Фомин выбил сигарету из мундштука.
