В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
Он думал только об этом, страдал только от этого, напрочь забыв об искалеченной жизни, не помня, что именно водка привела его, доброго человека и хорошего мастера Петра Силина, к жизненной катастрофе. Он метался из угла в угол, пил воду. В камере было жарко, а его колотила дрожь, и пот, соленый и липкий, заливал лицо.
Силин присел на нары, дрожь стала невыносимой, и он вскочил, мечась в этом пространстве, отгороженном от мира.
Если бы он смог сосредоточиться, задуматься хотя бы на секунду, то понял бы, что именно в этой камере начинается для него страшный жизненный этап.
Если бы он мог понять! Но думал он не об этом. Ему хотелось скорее попасть на очередную беседу с офицером милиции, а потом выйти из отделения, забрать изъятые деньги и бежать к магазину.
Он закрыл глаза и увидел прилавок винного отдела.
Это было настолько прекрасно и неисполнимо сейчас, что Силин заплакал.
Шло время, каждая минута для него была мучительно длинна, и он метался по камере, весь отдавшись страшному болезненному ощущению.
Сколько он находился здесь? Час? Три? Сутки?
Они сидели в кабинете вдвоем с Фоминым. За окном в парке Эрмитаж играла музыка, шуршала шинами Петровка. Прохладный вечер сменил душноватый день."
"И в красках этого вечера чувствовалась скорая осень.
Вадим снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука.
— Снимите пиджак, — предложил Вадим.
— Ничего, Вадим Николаевич, спасибо.
Фомин сидел на стуле фундаментально и твердо, словно памятник, облитый синим жарким костюмом.
Казалось, что погода никогда не действует на него. Лицо у него и зимой и летом было одинаково темно-загорелое, как будто навсегда обожженное ветром.
— Как вы думаете, — спросил Вадим, — это Силин?
— Мог, конечно. Пьянь, она и есть пьянь, украл да за бутылку продал. Им же все равно.
— А вы разве не пьете, Павел Степанович?
— А кто нынче не пьет? Люблю даже.
— Тонких или толстых?
— Чего?
— Стаканов.
— Так какие на стол ставят, но всегда норму знаю.
— Устрашающая у вас норма.
— Это, Вадим Николаевич, от организма зависит.
— Мне бы такой организм.
— Это от воспитателя зависит.
— Сколько у нас отдыхает гражданин Силин? — Вадим посмотрел на часы. — Пять часов. Сон алкоголика крепок, но краток.
