В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
Двери квартиры Патрушева были обиты металлическими скобами и напоминали крепостные ворота перед набегом татар.
Калугин нашел кнопку и долго слушал, как звенит звонок на «сопредельной стороне». Потом послышался лязг запоров. Видимо, хозяин открывал еще одну дверь. И наступила тишина. Калугин знал, что Патрушев внимательно изучает его в дверной глазок.
— Кто там? — Голос был приглушен массивностью двери.
— Это я, Борис Львович, Калугин из МУРа."
"Опять наступила тишина, и Калугин уже начал злиться. Вновь сработали задвижки и запоры.
— Здравствуйте, Игорь Владимирович. — Патрушев улыбнулся, показывая великолепные зубы, не знающие, что такое врачебное вмешательство.
— Да, Борис Львович, вам есть что охранять.
— Не для себя, не для себя старался. Умру — все людям достанется.
— Ну, вам-то о смерти говорить смешно.
— Почему же? Вы не знали моего друга, кинорежиссера Садовникова?
— Слышал, конечно.
— Он на двадцать лет моложе меня. К тому же спорт, культуризм всякий, утренние пробежки. Не пил, не курил. Был у меня в гостях, говорили, спорили. Вышел, домой пешком пошел и умер.
Калугин вошел в комнату. Одна стена была застекленная, и на ней плотно висели миниатюры и медальоны, вторую заняли иконы.
— Ничего нового нет, кроме, пожалуй, вот этой. — Патрушев взял Калугина за локоть и подвел к стене. — Лимарев. Приобрел два года назад, в Туле.
Патрушев отодвинул стекло, снял миниатюру, протянул Калугину.
Игорь долго рассматривал ее и протянул Патрушеву.
— Здорово.
— Прекрасная вещь.
