— А может, простим гада? В том смысле, чтобы вертолёта не ждал как ангела-избавителя?
— Ну вот ещё, портить карму, — пожал плечами Рубен. — Ладно, согласен на компромисс. Пусть лежит тихо, думает о смысле жизни.
Кузнец встрепенулся, блаженно вздохнул, вытянулся поперёк крышки. Искусанные губы дрогнули — то ли оскал, то ли улыбка, поди разбери…
В гостеприимном особнячке за воротами с красными звёздами теперь было тихо. Только где-то за стеной слышался женский голос:
— Спят усталые игрушки, книжки спят, одеяла и подушки ждут ребят…
Старший прапорщик щёлкнул выключателем и тихо пояснил:
— Это Алёна. Ксюху спать укладывает. А слышал бы ты, как она поёт: «Ой мороз, мороз, не морозь меня…»
Колякин вытащил торт, похлопал по чешуйчатому боку заморский фрукт и вдруг подумал, что знает, от кого передалась Катюхе любовь к ананасам. В его собственном детстве ананасы были порядочным дефицитом, и он всякий раз пытался сажать зелёную макушку в цветочный горшок, а срезанные чешуйки высушивал на батарее, после чего нюхал, как кот валерьянку.
Колыбельная тем временем замолкла, послышались негромкие шаги, и в комнату вернулась Алёна:
— О, привет, гвардейцы, ну что, починили лимузин?
Она улыбалась, но улыбка была усталая и не очень весёлая. Если бы у Катюшки (тьфу-тьфу-тьфу!..) что-нибудь приключилось с глазами, Колякин, наверное, тоже так улыбался бы. Ему сразу вспомнился колючий периметр, ежедневная, до смерти надоевшая оперативная возня, вспомнилась рожа генерала… Увидишь такую на ночь — и точно не заснёшь. А если всё же заснёшь, приснится ковш экскаватора и кричащие тени, рвущиеся из костра.
— Андрей, ты только никуда ехать не вздумай, — сказал ему Козодоев. — Категорически тебе говорю, как бывший гаишник. Оставайся, друг, ночуй, места хватит. — Ухмыльнулся, кашлянул, выдержал паузу и привёл последний аргумент: — Завтра утром ананас самолично подаришь.
Колякин открыл было рот отказаться, но откуда-то наплыло видение громадной демонической фуры, сминающей на пустынной ночной дороге маленькую «четвёрку». Видение было мгновенным, майор даже не то чтобы испугался — просто понял, что ему реально следовало остаться.
Наверху, в гостевой комнате, оказался сущий музей.
