«Господи, и какого хрена меня понесло в науку? — Наливайко тяжело вздохнул, продолжая разглядывать рукописные строки. — Ведь камээса по „тяжёлой“ сделал играючи, в классике и в боксе был не последним. Вот оно, горе от ума… — Василий Петрович незаметно покосился на О'Нила. — А может, Краева на него натравить? Или Мгиви? Пусть бы у него в мозгах покопались. А Шерхан пока от Тамары лучше пусть далеко не отходит…»
Снова якобы сосредоточился на тексте и вдруг с грустной насмешкой подумал, что, сделайся он спортивным наставником, сейчас небось тщился бы решить препоганую допинговую проблему и ругался бы про себя: «Дёрнула же нелёгкая пойти в спорт, ведь хорошо же учился, сейчас мог бы уже докторскую дописывать…»
Как бы то ни было, у Фраермана в палатке очень многое было китайского изготовления, а Матвей Иосифович не покупал абы что. Раскладные стулья были удобны и прочны, антимоскитная сетка — надёжна и очень легка, а лампа, работавшая от маленького генератора, ярко освещала пластмассовый столик.
— Олег Петрович, взгляните, — начал без предисловий Фраерман. Вытащил из планшетки и осторожно развернул карту. — Как вам? Особенно вот это? — И указал пальцем на отметку «Терм.». — Что скажете?
Краев отреагировал совершенно не так, как можно было ожидать.
Его ждало в какой-то мере разочарование.
Перед ним расстилался вполне обычный болотный разлив. Всю экзотику составлял айсберг, белой сахарной головой торчавший из непроглядной торфяной глади. Краев обратил внимание, что на белой поверхности не было заметно никаких следов торфа, словно айсберг составляла совсем другая вода. Из иного времени и пространства. Или вообще не вода…
По разливу тугими ватными клочьями растекался туман, словно из коробки сухого льда, лежащего на тележке мороженщицы. Огромная глыба таяла прямо на глазах, утрачивая монолитность. То тут, то там лёд начинал крошиться, и на волю вырывались какие-то шары. То зелёные, то оранжевые, размером с теннисный мяч. Влажно поблёскивая боками, они отрывались от айсберга, освобождённо взмывали и, подгоняемые чем-то, что навряд ли можно было назвать ветром, неспешно, как бы даже с достоинством, исчезали вдали. Если Краев ещё не ослеп, в их передвижениях чувствовалась собственная воля. А ещё не подлежало сомнению, что здесь неотвратимо высвобождалось нечто отталкивающее и опасное, нечто такое, на что человеку трудно было смотреть без инстинктивного желания уничтожить. Точно на разбегающихся скорпионов, на кишащих в воде червей, готовых внедриться в плоть.
