Она только никак не могла решиться выговорить цену, которую сама успела счесть грабительской для беженца из Киргизии. Он сказал, что при его-то руках вовсе не бедствует (опять чистая правда). И сам произнес то, что слышал от старушек на лавочках, накинув еще немножко от себя лично, – двести пятьдесят тысяч.
– Вам как, Анна Федоровна? – поинтересовался он. – Долларами или рублями? А то мне за весь испытательный срок заплатили, три месяца. Я долларов этих самых и подкупил, не дешевеют небось. Не верю Корсунскому: оглянуться не успеешь, опять, как тогда, лапу наложит…
Она согласно закивала. Алексей принялся отсчитывать вперед за месяц сумму, наверняка превосходившую ее пенсию. У него был заранее приготовлен ответ на тот случай, если старушка решит, что для беженца он слишком легко расставался с деньгами.
– Ты… Вы сами-то как, Алексей Алексеевич?.. – заволновалась хозяйка. – Вам самому…
– Просто Алексей, Анна Федоровна. И говорите мне «ты». Я вам во внуки гожусь.
Его багаж должен был прибыть по соответствующим каналам еще через несколько дней, и поэтому вечером он отправился погулять. Со времени его последнего приезда Литейный проспект успел порядочно измениться. В хозяйственном магазине продавался резаный поролон с липким слоем – заделывать на зиму окна. Алексей сразу вспомнил полукруглое окно в комнате Анны Федоровны, но решил отложить это на потом. Он купил в «Бабилоне» (и кто только додумался до подобной транскрипции?..) благородный беленький электрочайник, потом в ларьке – пачку цейлонского и длинный кекс в блестящей золотистой обертке.
Вернувшись, он пригласил свою хозяйку на чаепитие. Анна Федоровна извлекла из шкафа две фарфоровые чашки, отведала мягкий, как раз ей по зубам, датский кекс и расчувствовалась почти до слез:
– А меня пугали: еще пустишь, мол, Федоровна, какого-нибудь жуткого типа…
Жуткий тип, сидевший по другую сторону стола, согласно кивнул и заверил старушку, что хороших людей на свете все-таки значительно больше, чем плохих. Против этого не возражал даже кот. Он прыгнул Алексею на колени и замурлыкал, напрашиваясь на ласку.
Саруханов не запирается, он молчит. И молчит потому, что боится. Это мысль появилась у Меркулова сразу после звонка Турецкого, а когда он познакомился с делом поближе и узнал о внезапной смерти Шевченко, переросла в уверенность. И тот, кого боится Саруханов, – это не какая-то мелкая рыбешка.
Константин Дмитриевич листал дело Саруханова.