Воспитанник детского дома и рядовой армии Говорков Савелий Кузьмич становится спецназовцем. В Афганистане он берет на себя опаснейшие задания, получая множество ранений. Но вера в справедливость и убеждение в том, что его усилия необходимы — эти ценности приносят герою не только страдания, но и славу, когда он становится Островом Бешеного — символом бесстрашия и непоколебимой правоты....
— Мы ищем место, где русские ученые проводили свои опыты, — как можно медленнее проговорил Донатас.
— Это я не знать: это знать только тот, кто работать с русские, — ответил парень.
— А ты знать, кто там работать? — Донатас подумал, что такой ломаный язык собеседник легче поймет.
— Я знать только один человек: старый Киламбе! Он самый старый на остров Маис.
— Где живет этот Коломбо?
— Киламбе… — невозмутимо поправил тот. — Киламбе жить там, — махнул он рукой в сторону побережья.
— Далеко?
— Нет, ходить мало-мало: десять минут, можно тридцать…
— Десять или тридцать?
— Как ходить: быстро — десять минут, нет быстро — и сорок минут можно.
— Что, шеф, пойдем сразу к этому Коломбо или сначала отдохнем? — спросил верный Донатас.
— Все равно по пути: давай зайдем! — недовольно вымолвил Тим Рот. — Хотя бы договоримся, чтобы проводил, а завтра и отправимся на место…
К жилью старика они подошли через час: сказывалась усталость, накопившаяся за те несколько часов, что они потратили на бесполезные поиски.
— Слушай, старый, мне сказали, что ты здесь все знаешь, — грубо начал Тим Рот, затем, желая побыстрее закончить дело, он вытащил портмоне. — Вот тебе, старый, сто долларов задатка, — сунул купюру в его нагрудный карман, — а когда завтра ты нас проводишь до места, где работали русские, ты получишь еще пятьсот долларов.
— О каких русских гость говорит старому Киламбе? — медленно, с трудом выговаривая слова, спросил хозяин дома, казалось, что он с огромным трудом удерживает свое немощное тело в сидячем положении. — Помню, как в сороковых годах… или в пятидесятых… кажется… были на острове двое русских… очень себя плохо чувствовали, лихорадка у них была, и я их угостил кокосовым молоком… да… очень они плохо себя чувствовали… — Глаза старика неподвижно уставились в какую-то неведомую даль, как бы уйдя в воспоминания.
— Нет, старый, я говорю о тех русских, что работали лет десять назад! — недовольно поджал губы Тим Рот.
Старик никак, не отреагировал, словно и не слышал его.
— Послушай, старый! — Тим Рот притронулся к его плечу.
— А? Что? — встрепенулся тот. — Нет-нет, катер отходит завтра, в восемь часов утра, — проговорил он.
