Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
И это самая лучшая и самая интересная работа на свете! Когда приезжают люди, и ты селишь их в просторные, чистые и уютные комнаты! И подписываешь им карточки, в которых говорится, что отель очень рад тому, что они приехали! А они читают и радуются!
Соседка помолчала.
— Возможно. Все возможно. И все же не бросайте где ни попадя сумку с ключами! Погодите! У вас же ее отобрали! Может быть, и отобрали именно затем, чтобы вытащить ключи?!
Надежда подумала немного.
— Да нет. Они не успели.
— Возможно, — опять повторила соседка. — Ну, отправляйтесь, отправляйтесь, я же вижу, что вы нервничаете!
Надежда даже не стала ждать лифт, скатилась по лестнице, хотя в старинном парадном были высокие пролеты. Высокие и широкие, как в Смольном. Маленькой Надежда садилась на широкие, отполированные тысячами рук перила и катилась один пролет.
Потом кричала: «Э-эх!» — спрыгивала, перебегала площадку и следующий пролет опять ехала верхом.
Если Марья Максимовна — в широком светлом пальто, даже летом, в затейливой шляпке — ловила ее за этим занятием, то приходилось несладко! Ох, как несладко приходилось Надежде!
Почему-то соседка никогда не сдавала преступницу бабушке или дедушке, а предпочитала с наслаждением отчитывать ее сама.
— Ты сорванец, разбойник, — распекала она Надю на все парадное. — Тебя в нахимовское училище надо определить! Что ты раскатываешь, как мальчишка?! Себе голову снесешь, не жалко, а если людей заденешь! Твои родственники ничего не понимают, но тебе-то я сколько раз говорила, чтобы ты не смела озорничать в парадном! А ты все не соображаешь!
Так получилось, что ни бабушка, ни дедушка ни разу не вышли и не спасли ее, должно быть, они не слыхали громкого голоса Марьи Максимовны, но Надежда хорошо помнила то чувство громадного облегчения и освобождения, которое наступало, когда соседка выпускала ее из плена!.
Опрометью, сигая через ступеньки, Надежда неслась вниз, изо всех сил хлопала дверь парадного, чтобы у зловредной тетки в летнем пальто уж точно отвалились уши, и уже на улице в последний раз кричала: «Э-эх!» — на весь двор.
Сегодняшний кофе напомнил Надежде то давнее катание по перилам, и она даже тихонько крикнула во дворе: «Э-эх!» — но так, чтобы никто не слышал.
