Михаил Ленковский стоял на пороге своего убийства, но его мозги еще работали. Кровавый шайкист председателя сельсовета повис на ветке дерева, как кукла. В глазах Михаила плескалась надежда — он готов был противостоять злу до последней минуты. Ночь была холодной и мертвой, но внутри Ленковского горел огонек борца за справедливость....
Кто вообще там толкается?
— Не знаю!
— Залетные, ворье, шпана — видел кого?
— Нет!
— Чапа, не зли меня…
— Ну «пять бараков». В ближнем к железке, на втором этаже, у Петровича его кореша из тюрячки уже неделю не просыхают. Их и спросите.
— Петрович — это Гвоздь?
— Он, буржуй… А больше ничего не знаю."
"— Портфель или ручку увидишь — свистни. И не дай бог кто-то мне об этом скажет раньше тебя. Ты понимаешь?
— Да понимаю я. Отпустите уж! Мне голубями торговать надо…
Уже третьи сутки мы с Антиповым обшариваем прилегающие к Заводу территории, а также весь остальной район.
И вламываться на малины и в притоны. Чем мы и займемся сейчас по информации Чапы.
Антипов взглянул на часы:
— Одиннадцать. Шкет сказал, они там весь день квасят. Пошли?
— Пошли, — кивнул я.
Бывают сумасшедшие дома, где кавардак и дичь. А бывают сумасшедшие дни, когда то же самое, что и в сумасшедших домах, — кавардак и дичь, но только на воле и плотно спрессовано по времени.
Вот сегодня и выдался такой день. Правда, я еще не представлял, насколько он сумасшедший.
— Тогда вперед, к «пяти баракам», — призывно махнул рукой Антипов, сейчас сильно напомнивший вождя мирового пролетариата на броневике — лысый, в кепке и рука указывает путь. Э, что-то меня не туда понесло. Хорошо, что партийные органы мысли пока не читают…
Глава 5
Этот город переполнен самыми разными звуками.
— Берем! Старье берем! Все берем! — требовательно кричит обходящий дворы татарин-старьевщик.
С другой стороны ему как-то уныло, будто из-под палки, нараспев вторит точильщик:
— Точу ножи, ножницы!
Во дворах стук и победные крики — это доминошники радостно колотят костяшками по врытым в землю дощатым столам, забивая козла.
Вечером то с одной, то с другой стороны зазвучат патефоны, а на танцплощадке в парке закрутятся фокстроты и танго.
— Ура! Падай, ты убит!
— У меня граната! Получи!
Это носятся после школы по улицам вездесущие пацаны с деревянными самодельными автоматами, играя в войну, — самые несчастные выступают за фашистов.
Звон и стук долгожданного трамвая, отчаянные крики людей, которые с трудом утрамбовываются в него:
— Надави сильнее!
— Дышать не могу!
— А ты выдохни!
Обычная жизнь обычных московских закоулков и окраин. Наши охотничьи угодья.
