Дозволь мне с Аней твоей переговорить, может, я чем помочь сумею? В конце концов, к сегодняшнему поступку именно я ее своим примером подтолкнула, хоть и невольно, – значит, мне это и исправлять.
– Ты? – Анна оглядела нежданную советчицу с ног до головы и скептически хмыкнула. – Я не смогла, так думаешь, ты ее в разум приведешь? Впрочем, – она вздохнула, – попробуй, хуже уже не будет.
– Тогда я прямо сейчас к ней пойду, пока она еще чего не сотворила. Дозволишь?
Анна откинулась на стену, прикрыла глаза и только махнула рукой: иди, мол.
От сцены, только что разыгравшейся у нее на глазах, Арину поначалу оторопь взяла. А тут еще со старшим наставником неладно получилось: так и не сумела она его успокоить, он еще сильнее разъярился – уж больно непреклонен. И не то что власти, а даже намека на власть чужой – любой – воли над своей не потерпит и не примет. Вот и ее попытку смягчить его гнев он тоже как вызов понял. В какой-то момент ей почудился в нем дядька Путята. Потому-то в его душу заглянуть даже и не пробовала: там можно увидеть такое, что ужас, который она испытала, взглянув в глаза Корнея Агеича да Аристарха позавчера в Ратном, доброй сказкой покажется. Нелегко с таким, наверное, но… другой бы, поди, рядом с Анной быть не смог. А ей только такой и надобен!
Не просто было решиться спорить с боярыней сразу после этого, да и невместно перечить материнской воле, но не вмешаться не смогла. Анну надо было как-то остановить, чтобы не совершила непоправимого. Ведь это Аринино присутствие стало отчасти причиной столь буйного гнева, и боярыня бы потом ни себе, ни ей такого не простила. Ну так не зря бабка учила ее людей чувствовать и понимать, а с Анной это оказалось проще, чем со свекровью. С той они изначально уж больно разные были, и то получалось иной раз ее так-то успокаивать. А к Анне Павловне Арина еще вчера начала приноравливаться, попробовала осторожно протянуть между ними незримую ниточку, чтобы вначале самой за ней пойти, а потом и ее повести. И с радостью поняла – получается!
Нет, Анна не размякла, не стала на нее смотреть добрее, но они словно в лад запели и начали слышать друг друга. Не было тут ворожбы, да и насилия над волей другого человека тоже – это умение только помогало друг друга лучше понимать, но, конечно, про ТАКОЕ знание приходилось помалкивать. Вон дубравненский священник, отец Геронтий, тоже умел так, но костьми бы лег, а не допустил, чтобы среди его паствы оно распространялось.
