– Себя вы опозорили – ладно, вам жить. А Луку и нас с Лехой зачем? Кто ж нам учеников после такой стыдобы доверит? Теперь гляди, десяток бы не разбежался. А-а-а! – Игнат со злой досадой коротко махнул рукой и поспешил за товарищами.
Некоторое время отроки ошеломленно переглядывались.
– Это что же, – осторожно озвучил общую мысль Коська, – выходит, кончилось наше учение?
– Да вы что, не понимаете? Прогнали нас! С учения воинского прогнали!!! – сорвался в крике Ефим Одинец, крепкий невысокий парень, который всегда раньше всех являлся по утрам и отличался прямо-таки звериным упорством во время занятий. – Как я домой пойду? Я ж один у мамки остался, вся надежа у нее на меня!
Отроков как кнутом стеганули: и вправду, что делать? То, что теперь каждый может презрительно ткнуть в них пальцем – это не беда, вовсе не беда, а вот то, что дорога в новики им теперь навсегда заказана…
На мальчишеских лицах по мере осознания глубины и необратимости постигшего их несчастья стала появляться растерянность, близкая к панике. Это же навсегда! На всю жизнь!
Ведь предательство хуже трусости, в сотне и за меньшее смертью карали. Судьба Андрея-Плясуна, которого казнили во время похода на Кунье, у всех еще на памяти. Их-то, понятно, убивать никто не станет, а толку-то?
Как теперь родным на глаза показаться? А родне как жить? Родного сына из дома гнать? Куда такого пристроить? И в обоз, пожалуй, не примут. Только с холопами на поле вместе горбатиться. У кого семьи большие, еще как-то вытянут, а что таким, как Ефим, делать? Одинцом его и прозвали как раз из-за того, что он в роду последний остался…
Отроки, начавшие было шуметь, вдруг разом притихли.
Все искали глазами кого-то, кто мог бы сказать нужное слово, принять решение, дать команду и повести за собой. Того, кто был для всех. Только этого одного рядом не было. Вчера Веденя ничего такого и не делал: кричал, бегал, вроде и без особого смысла, а вот нате вам! Словно веревочку, что их связала, выдернули. Накануне они себя чувствовали хоть и бестолковым, но воинством, а сейчас… Толпа, одно слово.
И на душе у всех только пустота и ужас.
– Что делать-то? – совершенно убитым голосом Одинец задал наконец мучивший всех вопрос. – Домой нельзя.
– Нельзя! – так же угрюмо подтвердил Карась.
Остальные почесали затылки, подумали, покривились, представив свое возвращение к родителям, вздохнули и согласились – нельзя. Никак нельзя. Лучше уйти.
