В темном трактире дым льется струями от костей и масла на зеленых подушках. Жужжит редкая свеча за окном, освещая только белые клубы пара — капли пота на русых бородах. Тянутся вперёд два стрельца: один держит саблю, другой — проверенную клюкой нечищеного кругляка из березового полена. Я картинно размахнулся и ударил с разворота. Поздно... Берёзовая шайба, серая снежинка в руках стрельца — всё вот-вот упадёт на пол....
– То, что произошло, мне известно, злоумышленник нами найден, доказательства будут такие, что ни один европейский суд не найдёт смягчающих обстоятельств. Мы возьмём его завтра же.
– А невесты?
– Всё будет хорошо, Яга гарантировала. Но по плану действительно требуется ваше участие. Пойдёмте, хватит прятаться.
– Да с чего ты взял, что я прячусь тут?! – грозно сдвинул брови государь. – Отдых у меня! Имею право!
– Так вы идёте?
– Я ж тебе говорю, бестолочь участковая, отдых у меня! Но прервусь… ненадолго. Только чтоб тебя вразумить да в деле том точку поставить.
– Вы оденьтесь потеплее, мороз на улице."
"Пока Горох собирался, я вышел из дому, поднял стонущего в сугробе Шмулинсона (он изображал героическую смерть от Митькиных лаптей) и тоже пригласил к нам в отделение. Народ постепенно расходился, так что мы добрались до наших ворот менее чем за час и без приключений. Правда, тот неуёмный дед… ну, кто лез ко мне обниматься, так и остался у Шмулинсонова двора с пятью-шестью не особо далёкими парнишками.
– А нас они и за людей не считают, мы для них – гои…
– Бей, ребята!!!
– Нельзя, из ихних сам Иисус Христос вышел…
– Назад, парни!
– Хотя он ить тока по матушке еврей, а по отцовству нет…
– Круши, молодцы!
– Но у них, евреев, родство-то по матери и считают…
– Осади, братишки! Дед! Чтоб тебя… дык чё нам делать-то?!
– А вот угостите кружечкой…
По-моему, так всё кабаком и закончилось.
