Автор
Наконец-то у дамы появилась собственная дача — она как влюбленная пара из старых русских рассказов. На ней можно провести лето с внуками, даже если они пока не родились. Внуков будут вывозить под чудесные сосны и волшебные заросли орешника, терна и ежевики.
Но все равно не узнавал. Ей стало совсем грустно.
– Я так сильно переменилась, Женя? – спросила она.
– Вы… То есть… – смущенно пробормотал он.
Пожалуй, он решил, что во время пьянки познакомился с какой-то женщиной, и вот теперь мучительно пытался вспомнить, как ее зовут и что у него с ней было.
– Я Таня, – сказала она. – Таня Луговская из Ермолаевского переулка. Димина одноклассница.
И тут он наконец понял, кто перед ним. И это так поразило его, что он даже отшатнулся, как будто ему явился призрак.
– Таня! – хрипло воскликнул он. – Да как же так?
– Вот так.
Она думала, что сейчас он начнет о чем-то расспрашивать ее, что-то ей объяснять. Но вместо этого он вдруг шагнул через всю комнату – ему хватило одного шага – и обнял ее. И в то же мгновенье, когда он это сделал, Таня впервые поняла, то есть не поняла, а почувствовала наконец, что это действительно Женя. Не имело теперь значения, что лицо у него изменилось, оплыло, что вчера он был пьян, что дрался во дворе, что… Ничего больше не имело значения! В нем был прежний порыв, тот самый, от которого замерло сердце у юной Танечки Луговской, когда она впервые увидела Женю Саффо.
Он целовал ее молча, губы были горячие, как будто у него под сорок поднялась температура, руки тоже, они обжигали Тане плечи. Может, это странно было, что он молчит, но ей не казалось это странным, потому что и саму ее охватило то же состояние, в котором находился сейчас он: сильное, до звона во всем теле, желание.
Таня легла вчера спать в ситцевом халатике, в котором обычно ходила дома. Он был старый, именно поэтому любимый, и пуговицы на нем расстегивались легко. Женя и расстегнул их легко, мгновенно, кажется, одним движением, и сразу поднял Таню на руки; халатик соскользнул на пол.
Он положил ее на кровать, сам лег рядом, не переставая целовать ее губы, шею, грудь. В его поцелуях было такое нетерпение, такая жадность даже, как будто он думал о ней все двадцать лет их разлуки и вот наконец нашел ее, наконец получил возможность целовать ее голую, обхватывать сверху всем своим телом – горячим, большим, тяжелым.
То, что он делал с нею, невозможно было назвать ласками – это была сплошная страсть, сплошной порыв. Но отсутствие ласк не оскорбляло Таню, как, наверное, оскорбило бы ее, если бы с ней был не Женя, а любой другой мужчина. Она и сама хотела его сейчас так, как не хотела никого и никогда.
