В липкой тьме дождя и шума радио София едва узнавала улицу. Виталий Антонович подбадривал ее советами, как в старых фильмах о приключениях: "Резиновые сапоги сейчас очень пригодятся! Там стучать бы на водительское сиденье". Кажется, весь мир замер в этом мгновении между жизнью и кошмаром....
— Ну будет уже с него, и так на два слоя извазюкала — к утру как новый станет, — послышался сбоку знакомый голос Никитичны.
Я повернул голову: приглушенно горел стоящий на полу торшер с оранжевым абажуром — в комнате налево от печки лежу значит, в арендованном доме, понял я, — Никитична стоит рядом с кроватью и смотрит с некоторой тревогой, Нюрка сидит рядом со мной, забравшись на кровать с ногами."
"— Ну что, оклемался? Куда ж тебя понесло, неугомонный, да ещё в такое время, да почти ночью? Ещё б позже пошёл по незнакомой деревне шататься.
Девочка послушно слезла с кровати и направилась за бабушкой. Но перед этим улыбнулась и сказала тонким, чем-то знакомым голоском:
— Выздоравливайте, дядя Андрей.
Охваченный слабостью, я прохрипел:
— Что это было?
Марфа Никитична притормозила, пропустив внучку перед собой и ответила, не встречаясь со мной глазами:
— Что — это? Посреди улицы ты валялся, у брошенной хаты.
— Там тропинка была… И избушка застылая… Свечка… На топчане кто-то… — упрямо выдавливал я слова из перехваченного жутью от мелькающих воспоминаний горла.
Тут Никитична глянула мне прямо в глаза:
— Поблазнилось тебе: сомлел с непривычки, воздух у нас такой. Забудь. И ночами не гуляй. — Больше ничего не добавив, вышла.
Поблазнилось… ага, точно.
Уютный свет торшера мягко заполнял комнату, за стенкой умиротворяюще потрескивала печка, лёгкое пуховое одеяло ласково обнимали уставшее тело. Да и отвар Никитична, похоже, непростой принесла: не только горло согрел. Переживания дня и вечерняя встряска стали постепенно растворятся, отодвигаться вдаль, и я не заметил, как уснул.
Утром встал бодрым: только лёгкая ломота в теле говорила о вчерашней активности — больше о колке дров, чем о другом, — да ещё лицо было слегка покрасневшим.
