Он всерьез верил, что станет именитым спортсменом. Потому что у него получалось. Потому что тренер говорил, что у Тихона есть способности. Потому что он сам в это верил. Потому что очень этого хотел — вырваться из чуждой ему атмосферы. Стать самому себе хозяином. И чтобы никаких постов, разговоров о праведности, чтения Евангелия, присутствия на богослужениях. Тогда ему это все было чуждо и противно. И он страстно мечтал уйти из дома. Мать с сестрами, конечно, будет жаль.
Тогда он еще не знал, что многое в жизни гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.
И так горячо любимая им секция греко-римской борьба была не только спортивной организацией. Но и прикрытием для не совсем законных дел. Крепкие ребята-борцы под руководством тренера помогали нужным людям из криминального мира. Что конкретно они делали, Тихон узнать не успел. Ему предложили — в весьма завуалированной форме — стать взрослым и откушать романтики ночной опасной жизни города. Ну и материальное положение поправить заодно. Разумеется, он согласился — ко всему прочему, его тренер был хорошим психологом, знал, как и что сказать.
Дело ему поручили простое, чтобы проверить, на что годен — стоять на стреме, пока другие снимают колеса с машины. Но такое уж у Тихона было везение, что на первом же «деле» его и поймали. И тут всплыло все. И заявление матери Ваньки Тобольцева. И характеристики из школы. И много чего другого, включая поведение Тихона во время следствия.
Конечно, Тихон не знал тогда, сколько порогов обил отец, чтобы было принято то решение.
Чтобы Тихона не отправили в интернат для трудновоспитуемых подростков. Зато помнил отчетливо лицо отца белое. Сам черный, в одном подряснике, без креста даже, а лицо белое. И волосы. И борода. Поседел враз — а раньше черные были волосы, только проседь редкая. Поседел после того, как Тихона Тихого, единственного сына отца Аристарха, настоятеля храма святых Марфы и Марии, отправили в реабилитационный центр для подростков. По закону, на оформление в такие центры требовалось согласие самого подростка.
И Тихон его с удовольствием дал, проорав отцу, что куда угодно готов — лишь бы вон из постылого отчего дома.
Сначала его определили на полгода. Потом — продлили еще на полгода. Тихону там сказали тогда, что это родители настояли на продлении его пребывания в центре. Ну да, конечно. Так будет лучше. И не сказать, чтобы там, в центре, было так уж плохо. Внутри Тина было плохо. Очень. Он потом не любил вспоминать то время. Замороженный тогда был.
