К тому же, что там ехать до той Коломны? Тем более, сейчас, когда пробки все уже рассосались. К одиннадцати точно будут дома.
Его предложение было обсуждено и принято. С одним условием. Обратно он ночью никуда не поедет — останется ночевать у родителей. Да и пусть. Завтра понедельник. Для всех нормальных людей — первый рабочий день. А рестораторы после бурных выходных выдыхают. Вот и Тин выдохнет. Оставив краткие инструкции Виталию, Тихон Тихий покатил в Коломну. Впервые за долгие годы с четким ощущением, что возвращается домой.
И спалось ему в родительском доме крепко и без сновидений — что вообще удивительно. Словно стены старого дома хранили его сон, не позволяя ничему дурному проникнуть.
И Тин позволил себе выспаться. Да что там — он нагло продрых до половины одиннадцатого. Сквозь сон слышал, как орут соседские петухи, как звонят к заутрене в храме, который был совсем неподалеку. Ему, уже десяток лет живущему в Москве, гораздо привычнее было просыпаться если не от будильника, так под соседский перфоратор.
Или, если повезет — под Лепса. А звуки этого утра, пусть и непривычные — не помешали. Лишь улыбнулся во сне.
После того, как проснулся, еще позволил себе поваляться в постели. И подумать о Варе. С этого начинался и этим заканчивался каждый его день. Последние дни вообще оставляли ощущение цугцванга. Тин вдруг невесело усмехнулся сам себе, вспомнив, как употреблял это слово к месту и не к месту, когда узнал. А сейчас оно как нельзя лучше отражало его, Тихона, общее настроение. Куда ни кинь — везде клин.
Это если по-простому и без выпендрежа. Тин решил, что хватит валяться, встал и побрел умываться и завтракать.
Поздний завтрак — яичницей, как он любит. У деревенских яиц желток темно-желтый, почти оранжевый. Вкусно невозможно, как в детстве. И утренние препирательства с Лизой и серьезные разговоры с Софией — под духовитый чай со смородиновыми листочками. На который подоспел и глава семейства.
И так хорошо, что хоть не уезжай. Непонятно совершенно, почему Тину душно здесь было пятнадцать лет назад.
Сейчас же — дышится полной грудью. Не надышаться. Как давно уже не дышалось ему. С того проклятого дня.
— Долго еще киснуть будем, Тихон Аристархович? — вопрос отца прозвучал, как говорится, громом среди ясного неба. Тин едва чаем не поперхнулся.
— Чего?
— С Варенькой когда на мировую идти намерен?
Тихон с шумом выдохнул и отставил в сторону чашку.
— Думаешь, просто?
— Не думаю. А делать все одно надо, — невозмутимо ответил Аристарх Петрович.
