Выйдя на балкон, автор обнаруживает мир за окном каким-то знакомым и знакомым. Мрачные предгорья соседствуют с бескрайним морем в стальных тоннелях. Кругом — ностальгическая усталость времени. Заказав себе бокал, он уже чувствует себя дома в этом неспешном весенне-утреннем ритме.
— Это я, — согласился Константин. — А если бы не я?
— Виноват. И не заметил, как сморило.
— Надо замечать, Сема, — назидательно посоветовал Константин. — Как он там?
— А вы посмотрите.
— Не хочу, чтобы он видел меня, а то разволнуется, подумает невесть что…
— Да он спит! Я ему две таблетки родедорма дал.
Гуткин спал, вытянув перед собой гипсовые руки. Константин смотрел на него с умилением: вот ведь какой беспомощный, но он, Константин, беспомощного этого безусловно защитит. Поиронизировал над собой — а что остается делать? — и вышел к Семе. Зевнул. Сема подумал, что он это от нервности, и успокоил:
— Да не волнуйтесь вы. Сюда и муха не залетит.
— Муха, муха-цокотуха, позолоченное брюхо… — возвращаясь в аптечный закуток, бубнил на ходу Константин, — муха по полю пошла, муха денежку нашла…
* * *
Отплакавшись, Дарья осторожно выпила самый чуток, оживилась, разрумянилась и, тихо смеясь, посчитала себя счастливой. О чем и сказала:
— Я счастливая! — Сказала и, поняв, что после этого ничего уже больше не скажешь, ощутила беспокоящее неудобство. Ведь тот, кому сказаны эти обязывающие слова, никак не подряжался нести легкое бремя ее счастья. Она ужаснулась, что связала его своей слабостью и ненужной доверчивостью, и постаралась освободить Сырцова от моральных пут: — Сейчас счастливая, на минуту счастливая. Пройдет эта минута, и все возвратится на свои места. Не бойся, Георгий, меня, я от тебя ничего не требую, я не имею права требовать от тебя чего-то.
Сырцов осторожно улыбнулся. Мистическим образом он был в курсе всех ее душевных движений. Вместе с ней испытал он прилив мгновенного счастья, тяжелое неудобство от неуместной открытости, вместе с ней попытался взять всю тяжесть окончательных решений на себя.
Он слегка потянулся через журнальный столик и положил свою здоровенную ладонь на ее маленькое плечо. Она, порывисто склонив голову, прижалась щекой к уверенной этой ладони. Щека была нежной и упруго мягкой. Для него. Ладонь была теплой и уверенно твердой. Для нее. Прикрыла глаза, потерлась щекой о его ладонь.
— Я хочу, чтобы ты была счастливой всегда, — сказал он.
Она раскрыла глаза и ударила его голубым светом.
— Свет в окошке, — сказал он про неописуемые глаза. А потом и про нее, про Дарью. — Ты для меня — свет в окошке.
Она старалась — слишком было бы хорошо — не поверить ему:
— Если ты просто хочешь меня успокоить или просто сделать мне приятное, то не говори таких слов, пожалуйста.
