Выйдя на балкон, автор обнаруживает мир за окном каким-то знакомым и знакомым. Мрачные предгорья соседствуют с бескрайним морем в стальных тоннелях. Кругом — ностальгическая усталость времени. Заказав себе бокал, он уже чувствует себя дома в этом неспешном весенне-утреннем ритме....
Смиряя дрожь, Буланов плюхнулся в кресло так, чтобы видеть обоих представителей Юго-Восточной Азии. Игнорируя вооруженного, он спросил у сидевшего за столом:
— Так что нужно твоему хозяину?
— Он и твой хозяин тоже, — сообщил сидевший за столом. — Наш хозяин очень хочет знать, о чем ты говорил вчера с Константином Ларцевым.
* * *
После игры Константин решил навестить временного инвалида Борьку Гуткина, который, вырвавшись из медицинского стационара, вернулся в свою трехэтажную квартиру в Матвеевском. Скромный ларцевский «опель» остановился у палисадника, за оградой которого энергичная хозяйка Римма Федоровна (в свое время Римец-девочка, оторви да брось, из околофутбольного окружения) производила первый весенний постриг розовых кустов.
Константин хлопнул дверцей, и Римма подняла голову. Узнала, распрямилась и небрежно поздоровалась, будто виделись они вчера:
— Привет, Костик.
— Римец, а ты мне не рада! — обиженно заметил Константин.
— И ездют, и ездют… — подражая кому-то, проворчала Римма.
— Придуриваешься или охамела от сытой жизни? — живо поинтересовался Константин.
— От такой жизни не то что охамеешь — на стенку полезешь! — серьезно ответила Римма. — Борька трясется от страха, я трясусь. Один идиот Сема не трясется, и то потому что идиот. Тоже мне охранник!
— Телохранитель, — уточнил Константин. — Найдите другого, поумнее. Бабки-то не перевелись?
— Телохранитель, — повторила Римма. — Тело охраняет. Пока еще живое. Нашего кретина Борька никогда не поменяет, считает, что при нем ему везуха.
— Нет в тебе душевной тонкости, Римец. Такие понятия, как беспокойство за ближнего своего, участие, сочувствие, тобой напрочь исключаются?
С внезапностью террористического взрыва из уст бывшей околофутбольной девы бабахнул Тютчев:
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…
— Римка, да ты стала книжки читать! — искренне изумился Константин.
— А что мне делать одной-то в этих хоромах? — одновременно жалуясь и гордясь, заметила Римма.
"Будто услышав ее слова, на высоком крыльце, особо не отдаляясь от дверей, объявился Сема, угрожающе держа правую руку за пазухой. Римма бросила секатор на молодую траву, стянула резиновые перчатки, скатав их в комочек, отправила вслед за секатором и, подойдя к ступеням, наконец-то расцеловалась с Константином. Монументальный Сема на крыльце глядел поверх их голов вдаль.
