В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
К счастью, стоявшего напротив меня, мавретанского гребца, вооруженного топором на длинной рукоятке, тоже здорово качнуло. Причем поймали его на замахе, из-за чего не устоял на ногах, рухнул на палубу, выронив топор. Я сделал два широких шага вперед и достал саблей его черную курчавую голову под маленькой желтовато-белой шапочкой, напоминающей тюбетейку. Если бы шапочка не начал темнеть, пропитываясь обильно хлынувшей кровью, решил бы, что не разрубил ее. Следующим ударом рассек бок его соседу справа, который, прикрываясь круглым легким щитом, прекрасно орудовал коротким копьем, не давая велиту подойти на дистанцию удара гладиусом.
На корме оставалось всего с десяток врагов, поэтому я крикнул наступавшим за нами велитам, показав окровавленной саблей на загнутый назад нос вражеской триремы, нависший над бортом «Беспощадной»:
— Идите туда, отбивайте атаку!
Стрелки и катапультисты уже переключились на протаранивших нас, не давая вражеским воинам перебраться на нашу трирему.
Мы вшестером добили оставшихся на корме врагов. Одному удалось спастись, потому что решил пасть не смертью храбрых, а в море, оставив нам оружие и щит.
Мы перешли на свою трирему, а часть гребцов — на захваченную, после чего я приказал перекинуть «ворон» на таранившую нас. «Клюв» застрял основательно, выдернули его гребцы с трудом.
