В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
Впрочем, я сомневаюсь, что римляне пошлют кого-нибудь в те места, чтобы расследовать происшествие, потому что комиссия может исчезнуть точно так же, как и обоз.
По прибытию в Гадес я сразу отправил матроса к Квинту Лутацию Катулу. Претор, видимо, давно ждал нас, потому что пришел вместе с посыльным. Это был сорокапятилетний мужчина с капризным, бабьим лицом, начавшим оплывать, из-за чего плешивая голова с остатками седых волос напоминала свечной огарок. Одет в белую льняную тунику без пурпурных полос, хотя имел право, как минимум, на узкие, всаднические.
— Привез? — забыв поздороваться, спросил Квинт Лутаций Катул.
— Да, — ответил я. — И долю Квинта Сервилия Цепиона, и всё остальное.
— Покажи, — потребовал претор.
Мы спустились в трюм, где я сам отвязал и приподнял край брезента, показав нижнюю часть статуи Аполлона.
Квинт Лутаций Катул осторожно, будто покойника, потрогал ногу статуи, а затем попробовал приподнять ее.
— Тяжелая! — с радостным удивлением воскликнул он.
— Пригоняй арбы и забирай, — предложил я.
— Не здесь! — испуганно произнес претор. — Отвезете к моему имению. Я пришлю своего человека, он покажет, где пристать к берегу.
— Как скажешь, — не стал я спорить и напомнил: — Потребуются две арбы.
— Тесть писал, что везли на трех, — возразил Квинт Лутаций Катул.
— По уговору треть принадлежит нам, — сообщил я.
— Приплывет тесть, с ним и решите этот вопрос, — произнес не очень уверенно претор.
— Мы уже решили и выполнили свою часть уговора, так что получим и свою часть оплаты, — отрезал я. — Если Квинту Сервилию Цепиону не понравится, мы решим этот вопрос лично с ним. По уговору будем ждать его здесь. Он должен выдать дипломы членам экипажа об окончании службы и получении римского гражданства и по десять югеров земли.
— Да, он писал мне об этом, — подтвердил Квинт Лутаций Катул.
Чтобы поменять тему разговора, я решил прояснить возникающую при упоминании его имени непонятку:
— Твой когномен у меня почему-то ассоциируется с поэзией. Ты не пишешь стихи?
— Кончено, пишу! — радостно воскликнул он, сразу позабыв о золоте. — Ты тоже любишь поэзию?
— Да, — произнес я, умолчав, что на двери моей комнаты в общежитии института висела табличка «Поэтам и крысам вход запрещен!».
