В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
На баке стоял Фест Икций, смотрел в сторону горы, ожидая нападения оттуда, а потом повернулся ко мне и спросил:
— Выспался?
— Не совсем, но для боя хватит, — ответил я и сам задал вопрос: — А ты не спал?
— Нет, — сказал он.
— Зря. Командир должен доверять своим подчиненным, — поделился я опытом.
— Откуда тебе знать, что должен знать командир?! — произнес центурион снисходительно.
— Когда-то давно, в другой жизни, командовал конной илой, — признался я.
Фест Икций решил, что про другую жизнь я говорю иносказательно, и поинтересовался:
— И почему ты убежал от той жизни?
Пришлось сочинять на ходу:
— Убил в честном поединке одного мерзавца.
Выросшие в бедных семьях запросто верят в подлость богачей и продажность судов, даже когда сами становятся богатыми судьями.
— В армии ты под защитой всей Римской республики, — заверил он.
— Поэтому и поступил на службу, — соврал я.
— Ладно, пора построиться на берегу, — решил центурион.
— Если нападут вдоль берега, то только со стороны холма, — подсказал я. — Со стороны горы получили и больше не сунутся.
— И без тебя знаю! — раздраженно произнес Фест Икций.
Я решил больше не напрягать самолюбие великого полководца, молча отошел на левый борт, откуда удобнее будет отбивать атаку противника.
Центурион спустился на берег и построил свой маленький отряд так, чтобы перекрыть проход по берегу со стороны холма. На этот раз он додумался положить в нескольких метрах от первой шеренги три небольших, срубленных дерева, на которых оставили ветки с листьями, а в промежутки между ними перекатили два валуна полуметровой высоты. Какая-никакая преграда для лошадей.
Атака началась примерно через полчаса после восхода луны.
