В Перерыве на Жизни читатели погружаются в мир, где зло несется по стезям неприятия и холодных расчетов. Но свет Божественной любви ярко выделяется на фоне этой темной картины, напоминая о тепле и надежде, что всегда есть место для прощения и умиротворения в сердце человека....
Рада вздыхает и, устало прижимаясь к спинке, поглубже усаживается в кресло. С неохотой смотрит на разбросанные по
кровати вещи и документы. Все это надо сложить, кое-что рассовать по местам, кое-что взять с собой, убрать постель в
шкаф, накрыть мебель, в общем, сделать квартиру неживой и нежилой.
Все бы ничего, да только нежелание встречаться с матерью нагоняет на нее тоску и уныние. Известно, что ничего хорошего
из этого не выйдет, но по-другому никак. Встреча неизбежна. Они с Артёмом уже поженились, поставили штампы, получили
свой первый семейный документ, Рада — новый паспорт, на новую фамилию.
сообщить об изменениях в ее жизни, о новом повороте, а лучше сказать, о новом пути, с которого Рада Гергердт
сворачивать не собирается. Но при всем при этом совсем не представляется, как о таком сообщать. Сама идея
традиционного семейного ужина кажется полным абсурдом. Абсурд это и есть. Страшит и вызывает отвращение не
возможная волна упреков и острых слов со стороны матери, а мысль, что несколько часов кряду придется сидеть,
лицемерить и говорить о пустых, но как будто существенных вещах.
— Хочешь, я открою? — предлагает Артём, когда раздается дверной звонок.
— Нет, я сама.
Ей вытолкнуть себя из уютного кресла, в котором пригрелась, стоит больших сил, чем набраться смелости, чтобы встретить
в распахнутых дверях холодный взгляд матери. Почему-то вспоминается не так давно сказанное: «Я всегда хотела для тебя
самого лучшего и не понимаю, почему вдруг стала для тебя врагом».
Рада тоже не понимает, как и когда это произошло, но разочарованно осознает, что томится именно этим ощущением —
будто дверь открывает врагу. Родному человеку так не открывают. Близкому радуются, бросаются обнять, торопятся
спросить и рассказать. А она, еще не впустив мать в квартиру, отчаянно желает, чтобы та ушла. И как же горько, что эти
переживания уже не приносят боли, а лишь скуку, значит ничего нельзя изменить.
— Папа! Я и не знала, что ты тоже приедешь.
улыбкой, удивлением и радостью при виде отца. Она спешит обнять его. И мать заодно.
— Радочка, так тебя же не дозовешься, ты вся в делах, — смеется отец, привычно мягким деликатным смехом.
Он умеет отделываться полусмехом, полусловом, оставляя за собой недосказанность. В отличие от Ларисы Дружининой,
Вячеслав Дружинин никогда не делится всем, о чем думает.
