За дверью находилось прямоугольное, достаточно просторное помещение со стенами из красного кирпича. Когда-то здесь располагался винный погреб, от которого остались деревянные стеллажи вдоль длинной стены. Но ни одной бутылки с содержимым из драгоценных довоенных урожаев, естественно, не сохранилось. Под самым потолком находилось окно, перечеркнутое крест накрест толстыми стальными прутьями. Стол с двумя стульями, деревянная, наскоро сбитая кушетка, большой таз с водой, эмалированный шкафчик с аккуратно разложенными медицинскими инструментами, ширма в углу. Обстановка была мрачной и напоминала живодерню. Может, оттого, что Латышев знал о назначении комнаты.
– Тут холодно, так что шинель не снимай, – по-свойски посоветовал Клементьев, незаметно, без всякого брудершафта, перейдя на «ты».
– Садись за ширмочку, мы туда свидетелей для очной ставки прячем, и дожидайся. Как я скажу: «Что-то ты, братец, совсем заврался!» – так сразу выскакивай и лупи его нещадно, смертным боем, секунды передыху не давай! Тут очень важно крутой замес сделать, чтобы силу показать и дать понять: с ним не шутят и не пугают – убивают его по-настоящему, и убьют непременно, если не выложит все, как на духу!
Латышев тяжело вздохнул. Клементьев рассмеялся. Это был молодой парень лет двадцати трех, невысокий, широкоплечий, в недавнем прошлом – чемпион Ростова по французской борьбе. Он очень любил «третью степень» и наловчился рукояткой револьвера выбивать все передние зубы с одного удара. Это был его коронный прием, за который он и получил свое прозвище – Зубник.
– Чего вздыхаешь? Не тебя ведь бить будут, а ты будешь уму-разуму учить! Да может, бить и вообще не придется…
В голосе поручика проскользнули нотки сожаления.
– Почему? – с надеждой поинтересовался капитан.
Клементьев развел клещеобразными руками.
– Его с листовками поймали, привели к нам как большевистского агитатора, чтобы всю сеть выявить. Только он – телок деревенский! Хотел матери козу купить, вот и взялся деньжат подработать… Я его вчера принимал, поговорил «за жизнь», вроде все совпадает. Какая там сеть: поймал его товарищ,дал пятьсот рублей керенками, вручил пачку листовок и послал в казармы – раздавать. Он сам сиволапый, двух слов связать не может! Кого он сагитирует? Скорей всего, отпускать его придется. Ну, конечно, дать плетей для острастки, и все… Мы же не звери…
Поручик приказал казакам привести арестованного, а Латышев зашел за ширму и сел на грубо сколоченный табурет. Он испытывал некоторое облегчение, хотя в глубине души шевелилось сомнение: не тот человек Зубник, чтобы отпустить даже полностью невиновного… Вот если бы судьба несчастного зависела от него, Латышева…
Тем временем привели задержанного.