Когда-то эта фотография вызвала недовольство, словно скрывая что-то важное. Теперь я вижу в этих словах: "Помни копию... храни оригинал", новое таинственное послание для меня. Фото Вали — как шкатулка, которую нужно держать под присмотром.
— Значит все рассказал ей? — словно бы равнодушно и даже как бы посмеиваясь, спросил я, наклонившись к земле и перебирая пальцами щетинки засохших иголок.
— Ага, — весело хохотнул Шурка. Он думал, что рассмешил меня. — А что скрывать? Так ее легче уломать. Сам понимаешь.
Он еще не до конца верил, но уже догадывался, что сейчас я ударю его. Вскочил, ощерился, протянул вперед руку: Ты что! Ты что!""
Дрались мы, как сказал бы юморист, от всей души. Я никак не мог разрядиться. Ненависть, злость душили меня, застилали глаза глухой белой пеленой.
"Вот так довольно первобытным способом я превращался в человека. Что-то случилось со мной, будто щелкнула какая-то пружина и пришел в действие весь механизм — задвигались шестеренки, поршни, цепи, и я ожил, стал возвращаться к нормальным понятиям, нормальной жизни.
Если бы я следовал своей прежней идее «красивой жизни» с ее ложно-картинными представлениями и понятиями я должен был бы ради бравады, ради громкого пустого слова, красивой позы, мнимого товарищества уступить Шурке Валю.
Очевидно, я был злее его и мной двигало в общем-то чувство внутренней правоты — я стал одолевать Шурку. Несколько раз он падал, потом поднимался и стоял с опущенными руками, глядя на меня своими налитыми кровью бессмысленными глазами. Я не собирался его щадить. Я снова бил и готов был бить, пока не запросит пощады. И вот тут-то он схватил свой топорик и бросился на меня. Что есть силы я оттолкнул его.
Шурка схватился за бок рукой, потом отдернул руку, испуганно посмотрел на нее — вся пятерня с растопыренными пальцами была в алой густой крови. Капли ее — словно ярко красные ягоды брусники срывались с руки и тяжело падали на землю.
Шурка приподнялся, глаза его полыхали ненавистью. Рукой он нашаривал топорик.
