В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Он словно в одну секунду позабыл, что Мухин Анатолий Васильевич прессу не любил, за «четвертую власть» не признавал и обращался с журналистами «по старинке» — вызвал, дал по шее, отпустил. Вызвал, дал по шее, отпустил…
Инну он тоже не особенно любил, потому что она была «новой формации», а он «медведь, бурбон, монстр». Ее наряды, шубы, бриллианты, стрижки, «Financial Times» на щитке красного «Вольво» приводили его в уныние и отчасти пугали. Симоненко знал об этом.
Он обо всем знал, но способность быстро и основательно убедить себя в правильности собственных выводов и поступков очень важна для государственного деятеля любого уровня.
Надо принимать меры. Он, Василий Иванович Симоненко, меры примет, и, глядишь, сжалятся над ним, возьмут обратно на службу, и станет он служить, как служил последние тридцать лет: по мелочи подворовывал, до слез зевал, мешал председателям колхозов, кто послабее да поглупее, — сильные и умные моментально поняли, как надо жить, чтобы краевое начальство чрезмерно не приставало.
"Рухнул Мухин, который столько лет его прикрывал, таскал за собой, пристраивал на лучшие места — это называлось «растил кадры», — а вместе с ним рухнула и вся жизнь Василия Ивановича Симоненко.
Только теперь он знает, как все вернуть, да еще сторицей!.
Василий Иванович зашел в свой кабинет, бросил на стол дерматиновую черную папку, уселся, сцепил руки замком, выпрямился и посмотрел вдаль — во взгляде была непримиримость к врагу — и решительно набрал номер помощницы Якушева.
Нужно поставить в известность как можно больше людей. Селиверстовой нельзя доверять. Селиверстова опасна.
* * *Инна приехала домой довольно рано — она почти никогда не возвращалась с работы раньше десяти, а тут пожаловала в половине восьмого! Света в доме не было, и, идя по дорожке, она вдруг перепугалась, что Катя ушла или ее… увели.
Кто и куда мог увести губернаторскую дочь, она не знала, но нынешнее состояние полной неизвестности действовало ей на нервы и заставляло думать всякие глупости.
Осип тащился следом. Тонкость его натуры была такова, что он до сих пор еще никак не простил ее утреннее нежелание делиться с ним «переживаниями».
