В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Инна схватилась за какой-то ствол и стала часто и быстро дышать, как собака на жаре. Потом зашла чуть-чуть подальше, наклонилась, зачерпнула снег и сунула в него лицо.
Впереди светлело — от снега, по которому разливался свет автомобильных фар. В ботинках было полно снега, в легких — мороза, который помогал ей дышать.
Она еще постояла и оглянулась. Осип мыкался в отдалении, но не приближался — проявлял деликатность и тонкость.
Что это такое с ней?.. И с ней ли?..
— Поедем, Инна Васильевна, — позвал он негромко. — Заболеешь.
— Я не заболею.
Она еще постояла и пошла к машине, увязая ботинками в снегу. Осип посторонился.
Инна вдруг вспомнила губернаторскую дочь — как и та, она тоже словно видела себя немного со стороны и сверху.
Она открыла переднюю дверь и посмотрела вниз. Папки с завязками валялись на полу. Черт бы их побрал. Все дело в этих папках.
Она не стала садиться на переднее сиденье, захлопнула дверь и уселась назад, на свое обычное место.
Осип повозился и, устраиваясь, посмотрел на Инну в зеркало заднего вида.
— Так чего там случилось-то?
— Не сейчас, Осип Савельич, ладно?
— Да когда, когда?! Как из Москвы вернулись, ты мне ни слова не говоришь! Как чужая стала! — Он некоторое время выразительно сопел. — А я волнуюсь, между прочим, спать плохо стал…
Инна улыбнулась. Бедный Осип.
— Все уже почти кончилось, Осип Савельич. А ты прости меня.
— За что простить-то?!
Инна молчала, смотрела в окно. Она не могла ему сказать, что еще час назад всерьез подозревала его в измене. Он не должен об этом знать — никогда.
Черные деревья летели за окном. Черные деревья и белый снег.
Еще ничего не кончилось. То, что Осип не стрелял в нее, еще не значит, что он ни в чем не виноват.
Инна стиснула кулак и изо всех сил стукнула в обивку переднего кресла.
Он заставил ее всех бояться, этот ублюдок, неизвестный противник, ее, которая никогда и ничего не боялась!..
— Кто стрелял?! Я ничего не слышал! Откуда ты выскочила, когда ты в подъезд зашла! Как ты за домом-то оказалась?!
— Я вышла через черный ход.
— И чего там в этом ходе? Маньяк тебя подстерегал?
Инна посмотрела на отражение лица Осипа в зеркале. Он и сам не знал, как близко оказался к истине! Да. Маньяк. Ее там подстерегал маньяк.
— Инна Васильевна, — жалостливо заговорил Осип, — что это за дела такие!.. Тебе охрану надо, а ты все одна скачешь!..
— Какую еще охрану?!
— Какую! Такую! Как, помнишь, в Москве! Была же у тебя тогда охрана!
— Осип Савельич, это был девяносто третий год.
