В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Ей смутно помнилось, что кто-то бежал за ней, как будто останавливал или о чем-то просил, но она ничего не слышала и не понимала, и пришла в себя только на какой-то дальней незнакомой улице.
Трамвайные пути, давно брошенные и засыпанные снегом, жались к серым заборам. Покосившаяся остановка с проваленной крышей, впереди, кажется, котлован или какая-то давняя стройка.
Катя понятия не имела, что это за улица, она не помнила никаких таких улиц. Почему-то из детства она помнила только лето — луг с ромашками, а дальше озеро, очень большое.
Еще лошадь помнила.
В этот висок, который она так ясно видела живым, с каплей жаркого летнего пота, вошла пуля, и он умер.
Зачем? Зачем?!
Катя знала — все можно исправить, пока жив. Все, все! После уже ничего не исправишь. После — только то, что осталось.
Что он наделал?"
"За церковной оградой хоронили отступников и самоубийц, и Катя помнила, как хоронили Машу Мурзину, которая утопилась в Енисее от «несчастных чувств», как выразился фельдшер Иван Ильич, — как раз за оградой. Странные были похороны, как будто, умерев, Маша сделала что-то неприличное.
