В комнате было холодно, как на улице. Заметив вздувшуюся парусом занавеску, Полина поняла, что он открыл форточку, наверное, чтобы вышел дым. Она на цыпочках прошла к шкафу – дверца все равно скрипнула, – достала тяжелое ватное одеяло и, развернув, набросила его Георгию на ноги. Тот вздрогнул и коротко застонал, но не проснулся, а только потянул одеяло вверх и накрылся с головой.
Полина влезла на подоконник, закрыла форточку и вернулась на кухню.
Она пила абрикосовку, ей было просто до невозможности хорошо, а за окном вьюга злилась, и на мутном небе мгла носилась.
Пирожком она все-таки поперхнулась. Постучав сестру ладонью по спине, Ева спросила:
– Да ничего особенного, – прохрипела Полина. – Пирожок не в то горло попал.
«Интересно, во сколько он проснулся, собутыльник-то мой? – подумала она. – Хорошо мне тут пирожки трескать!»
Может быть, она не стала бы беспокоиться о том, как там обходится без еды ее ночной гость. Даже наверняка не стала бы о нем беспокоиться, но гарсоньерка-то изнутри не открывалась, и замок-то сломала все-таки она, а голодать из-за этого приходится ему. Навряд ли он спустился с пятого этажа на простынях! Тем более что постеснялся даже на кровать их постелить.
– Мам, – сказала Полина, – я в гарсоньерку сбегаю.
– Зачем еще? – удивилась Надя. – А кому это ты еду собираешь? – всполошилась она, увидев, что Полина складывает пирожки в глубокую тарелку. – Кого ты туда пустила?
– Хозяина, – вздохнула она. – Владелец недвижимости объявился.
– Этого нам только сейчас и не хватало! Что же мы теперь делать будем? – ахнула Надя.
«Уж я-то точно – что теперь буду делать?» – подумала Полина.
Наверное, ехать в Чечню ему все-таки не стоило.
Не интересуясь политикой, Георгий как-то даже не осознавал, что она вообще существует, эта Чечня. Ну, были же и раньше всякие «горячие точки»: сначала далеко, в Афганистане, потом поближе – в Карабахе, в Абхазии, даже в Молдавии. А полгода назад появилась еще одна. Жизнь так устроена, что есть люди, которые не могут не воевать, и ничего с этим не поделаешь. За свои двадцать четыре года он успел понять, что жизнь вообще не слишком логична и уж точно не многое в ней подчиняется человеческой воле.
Армию он отслужил, поэтому непосредственного отношения к нему все это иметь не могло. А думать о том, что имеет непосредственное отношение к каким-то чужим ему людям, – этого не мог он сам. Вернее, не хотел – сейчас не хотел.
У него была своя жизнь и своя в ней тоска.