Он прижал белокурую голову к подушке, чтобы не получить ещё один глубокий укус, и мощными толчками противодействовал попыткам подбросить себя к потолку. И он сам, и бьющееся под ним сильное гладкое тело Любаши были мокрыми от пота, оба тяжело дышали, словно после пятикилометрового кросса, но капитан из предыдущего опыта знал, что сумеет выдержать восхитительный марафон, требующий сосредоточения как физических, так и душевных сил.
Концентрация энергии и внимания была столь высока, что Иванченко не сразу отреагировал на отмеченное боковым зрением движение в комнате, даже когда он повернул голову и увидел небритого лохматого мужика, собирающего в охапку его мундир и Любины вещи, то не прекратил своего занятия и, как загипнотизированный, произвёл по инерции не менее десяти фрикций, становящихся, правда, всё слабее и слабее.
Лишь когда вор выбежал из комнаты, капитан разъединился, разорвал захват и мгновенно оказался сброшенным на пол, но тут же вскочил, уже приходя в себя и пытаясь сообразить, что надлежит делать в такой ситуации. В голову ничего не приходило. Люба продолжала дёргаться и протестующе стонала. Он знал: около пяти минут она не сможет говорить.
Зато разговор раздался в прихожей, и два милиционера ввели лохматого мужика, который вяло вырывался.
— Сейчас глянем, что ты здесь натворил…
Майор осёкся и огляделся. Голые, без занавесок, окна, пустая комната с широкой тахтой и двумя стульями. Посередине стоял Иванченко в одних форменных зелёных носках. Вид он имел далеко не геройский, и даже внушительное мужское достоинство, секунду назад готовое к действию, обвисло жалким, сморщенным стручком.
— Та-а-а-к! — протянул майор. — Кто из вас её убил?
Одеревеневший Иванченко понял, что речь идёт о Любе. Она раскинулась на тахте с закрытыми глазами и действительно напоминала мёртвую. Он хотел её прикрыть, но ничего подходящего в комнате не было. Сделав несколько бессмысленных движений, он поднял с пола смятый комок чёрных колготок, расправил и положил на роскошное тело подруги в противоположном естественному направлении, так что верхняя часть оказалась, как и положено, на бёдрах, а чулки, расходясь, прикрывали груди.
Сзади раздался глухой удар.
Удар пришёлся в плечо, но мужик согнулся, схватился за живот и рухнул на колени.
— Не я, век свободы не видать! — прохрипел он. — Зашёл шопнуть чего-нибудь, в натуре, замочки-то все одинаковые… А он её душит! Зачем мне к «мокрому» примазываться? Повернулся и бежать, а тут вы…
— Значит, ты?! — Майор шагнул к Иванченко.
Голый человек в безвыходной ситуации перед лицом позора, краха карьеры, крушения семейной жизни чувствует себя совершенно беззащитным.
— Я капитан Российской Армии, — выдавил он из себя и отшатнулся.