Я видел нас у огня, Брисеиду, меня и малыша, играющего вырезанными мной деревянными фигурками. И в этой идиллии имелась какая-то брешь. Где был Ахилл? Мертв? Или его вообще не существовало? Нет, такой жизнью жить я не мог. Но об этом Брисеида меня и не просила. Она предлагала мне все — и себя, и ребенка, и Ахилла.
Я повернулся к Ахиллу. — Ты когда-нибудь хотел иметь детей?
Глаза его были закрыты, но он не спал. — У меня есть ребенок, — ответил он.
Всякий раз это заново поражало меня. Его ребенок от Деидамии. Мальчик, которого, как рассказала Фетида, назвали Неоптолемом. «Новая война». И дали прозвище Пирр за огненно-рыжие волосы. Я не мог спокойно думать о нем — частичке Ахилла, где-то ходящей по земле. — Он похож на тебя? — однажды спросил я его. Ахилл пожал плечами. — Я не спрашивал.
— Ты хотел бы видеть его?
Ахилл покачал головой. — Замечательно, если его вырастит моя мать. С ней ему будет лучше всего.
Согласиться с этим я не мог, но сейчас говорить об этом было явно не время. Я ждал, что он спросит, не хотел бы я иметь ребенка. Но он этого не спросил, и дыхание его стало еще более ровным и сонным. Он всегда засыпал прежде меня.
— Нравится ли тебе Брисеида?
Он нахмурился, но глаза оставались закрытыми. — Нравится?
— Влечет ли тебя к ней, — спросил я, — ну… ты понимаешь.
Он открыл глаза, более ожидаемого обеспокоенный. — И как это связано с детьми?
— Никак. — Но я, разумеется, лгал.
— Она хочет ребенка?
— Может, и так, — ответил я.
— Это хорошо, — сказал он, снова опуская ресницы. Мгновения бежали одно за другим, и я уж было подумал, что он уснул. Но потом он сказал: — От тебя. Она хочет ребенка от тебя.
Мое молчание было ему ответом. Он сел, покрывало сползло с его груди. — Она беременна? — спросил он.
В его голосе была натянутость, которой я ранее не слышал.
Его взор вперился в меня, будто ища ответа.
— А ты этого хочешь? — спросил он. На его лице отразилась борьба. Ревновать для него было делом непривычным. Он ощущал боль, но не знал, как ее выразить, и я почувствовал, что жестоко было взваливать на него подобное.
— Нет, — сказал я. — Не думаю. Нет.
— Если ты хочешь, то пусть так и будет, — он словно аккуратно ставил на место каждое слово; он старался быть справедливым.
Я снова подумал о темноволосом дитяте. И подумал об Ахилле.
— Нет, и так хорошо, — сказал я.
Облегчение на его лице наполнило меня нежностью.
С того дня многое изменилось.
