Брисеида старалась меня избегать, но я привычно позвал ее, и мы снова пошли на прогулку, как делали всегда. Мы болтали о лагерных слухах и о лекарством искусстве. Она ни словом не упоминала жен, а я ни словом не упоминал детей. Я и теперь замечал, как смягчался ее взор, когда она смотрела на меня. И делал все, чтобы, как смогу, отвечать тем же.
В один из дней на девятый год войны на помост взошла девушка. На щеке ее была ссадина, казавшаяся разлившимся по лицу винным пятном. Ленты, вплетенные в волосы, указывали на то, что она служила богам. Дочь жреца, услыхал я чьи-то слова. Мы с Ахиллом обменялись взглядами.
Она была красива, несмотря на свой испуг — огромные карие глаза на округлом лице, мягкие кудри цвета ореховой скорлупы ниспадали на плечи, хрупкая девичья стать. Пока ее осматривали, эти огромные глаза наполнились слезами, словно озера, выходящие из берегов, светлые дорожки сбегали по щекам и капли капали с подбородка на землю. Она не вытирала их. Руки ее были связаны за спиной.
Пока собирался народ, она все чаще возводила очи к небу в немой мольбе. Я толкнул Ахилла в бок, и он кивнул — однако прежде, чем он успел потребовать ее, вперед вышел Агамемнон. Он положил руку на ее хрупкие поникшие плечи. — Это Хрисеида, — молвил он. — Ее я беру себе. — И он толкнул ее прочь с помоста, грубо направляя к своему шатру. Я заметил, как жрец Калхас приоткрыл рот, словно собираясь возразить… Однако возражения не было, и Одиссей продолжил распределять добычу.
Прошло около месяца с того дня, и за девушкой явился ее отец. Он шел по побережью, опираясь на отделанный золотом деревянный посох, увитый низками четок. У него была длинная борода, как это заведено у анатолийских жрецов, волосы не подвязаны, но украшены лентами, указывающими на его ремесло. Одеяние было украшено алым и золотым и свободно развевалось и хлопало вокруг его ног. Позади молчаливые младшие жрецы сгибались под тяжестью громадных деревянных сундуков. Он не обращал внимания на их тяжелую медленную походку, но шел свободной широкой поступью.
Эта небольшая процессия миновала шатры Аякса, Диомеда и Нестора, бывшие ближе всего к агоре, и приблизилась к самому помосту. К тому времени, как мы с Ахиллом прослышали об их прибытии и побежали, поторапливая более медлительных солдат, жрец уже встал на помосте, прямо и уверенно. Когда Агамемнон и Менелай поднялись и приблизились к нему, он и ухом не повел, гордо возвышаясь над богатствами и тяжкими сундуками своих подчиненных.
